Любовь чуть подается вперед.
— Почему ты используешь ругательство, когда говоришь о женщине, которая тебе нравится?
— Потому что... — Я протираю лицо ладонями. Да твою ж мать!.. — Подозреваю, что она переспала со мной из жалости.
И как-то незаметно рассказываю ей историю Ёлки — раз уж обещал покаяться. Сухая сводка событий — будто краткое содержание романа для урока по русской литературе. Это все в прошлом.
Я так бы хотел рассказать Любови о своих чувствах! О том, это они живут во мне, пульсируют, дышат. О том, как она заполняет собой воздух, пространство, время.
Еще рано, знаю. Между нами ничего не было, кроме тех мгновений в машине. А этого слишком мало даже для того, чтобы перед ней возник выбор. Но я никуда не денусь. День за днем. Камень за камнем.
Любовь, как обычно, слушает с профессиональным интересом, делает пометки в блокноте — из-за чего я каждый раз сбиваюсь. Что она там пишет? Что из всего этого дерьма кажется ей важным?..
— Давай подведем итог, — наконец, говорит она. — Тебя исключили из академии; женщина, которая тебе нравится, переспала с тобой из жалости; отец, наоборот, тебя не жалеет — вообще не обращает на тебя внимания. Как ты себя чувствуешь после всего этого? Ты… неудачник? Пустое место?
Ну как она так может?!
Я опираюсь ладонями на стол и наклоняюсь к ней.
— Я не пустое место! — говорю, отчеканивая каждое слово. — Я художник, я мужчина, я личность!
Она вдумчиво кивает.
— Хорошо, что ты это понимаешь. Значит, проблема в другом. В чем?
Так она специально?!
Я откидываюсь на спинку кресла.
Ну ни хрена себе!
— Слушай, — спокойно говорю я, хотя от эмоций грудная клетка ходит ходуном. Киваю в сторону окна, где на подоконнике стоит мой рисунок. — Тебе понравился портрет?
— Да, — чуть склонив голову, отвечает она.
— Но домой не взяла. Муж ревнивый?
— Валентин…
— Да, я помню, помню — мы говорим обо мне! — Опускаю голову и несколько раз провожу по бритому затылку ладонью. Что-то не нравится мне, как все проходит. Она вгоняет меня в эту долбанную терапевтическую колею. Она все портит!
— Знаешь, что на самом деле нанесло мне психологическую травму? — приподняв подбородок, спрашиваю я. — Книга о моем отце, «Друг сына». Читала?
Любовь мотает головой. Вся превратилась в слух.
— Он рассказал историю их с мамой любви. Описал все-е-е детали — если ты понимаешь, о чем я. Очень подробно, очень реалистично. Я еще ребенком эту книгу спер и прочитал. Как тебе такая травма?
— И тебя до сих пор это беспокоит? Ты ведь уже не ребенок.
— Определись наконец, ребенок я или нет! — вспыливаю я.
Любовь откладывает блокнот с карандашом.
— Я не отношусь к тебе, как к ребенку, если ты об этом. Но я думаю, что ты не до конца со мной откровен.
— То есть я лгу?..
— Нет, — мягко поправляет меня она. — Ты действительно делишься со мной своими переживаниями. Но не теми, которые на самом деле тебе важны. Поделись со мной тем, о чем ты молчишь.
Я стискиваю зубы.
Похоже, эту встречу я тоже закончу первым. Терапия — это не мое.
— Давай поговорим о чем-то отвлеченном, — поспешно произносит Любовь. — Например, о том, что доставляет тебе удовольствие.
Ни о чем не хочу сейчас говорить — внутри будто сжатая пружина, которая вот-вот выстрелит.
— Я испытываю дичайшее удовольствие, когда долго хочется ссать, и вот наконец… — отвечаю я, вклиниваясь в нее взглядом.
Любовь на мой выпад никак не реагирует. По-прежнему смотрит на меня с понимаем. Ну что она может во мне понимать?!
— А я получаю колоссальное удовольствие, когда снимаю каблуки после рабочего дня, — вдруг говорит Любовь. О себе. Без моих просьб и уговоров.
Пружина во мне тотчас же разжимается, я откидываюсь на спинку кресла.
Продолжай, Любовь Сергеевна.
— …Или когда пью чай с жасмином, остывший до идеальной температуры. Или когда погружаюсь в воду в ванне так, чтобы на поверхности осталось только лицо.
Она впервые говорит со мной по душам. Глаза в глаза. Откровенно, искреннее. Я ушам не могу поверить, но Любови верю.
— Когда я дико вымотан и могу просто лечь на пол и ни о чем не думать, — подхватываю я, сплетаясь с ней взглядами. — Когда просыпаюсь, в глазах будто стекло, а можно еще поспать. Когда после десяти часов рисования устала спина, и кто-нибудь разминает мне затекшие мышцы. — Делаю крохотную паузу. Черт, да я волнуюсь… — Когда все идет к первому поцелую: и я знаю, и она знает, что это скоро произойдет.