Я внутри будто окаменела, по рукам прокатывается озноб.
— Скажу, что наша встреча закончена, — глухо отвечаю я.
Валик обходит мое кресло и облокачивается о его спинку. Его руки касаются моей шеи — я подаюсь вперед, чтобы этого избежать.
— А знаешь, что скажу я? — спрашивает он, склоняясь к моему уху, и нежно проводит пальцем по ложбинке моей шеи. Я едва сдерживаю стон от этого запретного удовольствия. — Что ты большая лгунья. Ты так давно врешь самой себе… Убедила себя, что тебе нравится изо дня в день работать в этом унылом кабинете, нравится трахаться с твоим унылым мужем с целью забеременеть…
— Все, — твердо говорю я, изо всех сил сжимая подлокотники. — Выйди из кабинета!
— Ты плохо следишь за таймингом, док. У нас еще двадцать минут.
— Я сказала — выйди, — повторяю ледяным тоном.
— Выйду, когда захочу, — спокойно отвечает Валик.
Я встаю с кресла и упираюсь в Валика решительным взглядом.
— Я вызову полицию.
Глава 26. Словно кровь, засохшая на краю лезвия
В качестве извинения я бы купил цветы. Но перед глазами так и стоит ее офигевший муж с пышным пестрым букетом, когда я вылетаю из кабинета. Так что на следующий день покупаю один цветок — розу, бордовую, словно кровь, засохшая на краю лезвия.
Жду Любовь на крыльце бизнес-центра, курю. Первая сессия у нее сегодня в одиннадцать — подсмотрел в ежедневнике, когда себя записывал.
Снег валит и валит.
Вижу, как Любовь паркуется в дальнем ряду — ближние уже заняты. Выходит из машины и прикуривает компромисс. Пытается сохранить ритуал. Будто ничего не произошло.
Тушу окурок ботинком.
Любовь заканчивает с компромиссом, направляется к крыльцу. Смотрит под ноги — не на меня. Когда подходит к ступеням, наши взгляды наконец сталкиваются. Она замирает. Потому что я здесь, и мимо ей не пройти.
Любовь медленно поднимается по ступеням. Теперь каждый шаг будто дается ей с трудом.
Останавливается возле меня. Снежные хлопья мягко опускаются на ее волосы, плечи и ворот пальто. Так хочется взяться за него и притянуть ее к себе!..
— Не надо, — выдыхает Любовь.
— Прости, — отвечаю я и протягиваю ей цветок.
— Не приходи больше, — просит она холодно, но в то же время будто с отчаянием.
Ей не все равно — я знаю, слышу, вижу по взгляду. И потому ситуация кажется еще более дебильной.
— Я не могу не приходить, — говорю я и стискиваю зубы от того, как сильно жжет в груди. — То, что я чувствую к тебе, не увлечение. Это настоящее.
Она прикрывает глаза. А когда открывает, в них уже нет света.
— Если настоящее, уйди. Если желаешь мне счастья, уйди… — как мантру повторяет Любовь.
— Ты же психолог! — срываюсь я. — Ты должна понимать, что так нельзя! Я не отступлю, слышишь?! Не отступлю!
— Это плохо для тебя закончится. — Она снова ледяная глыба, от ее тона мурашки по коже.
— Да мне насрать! — уже ору я. — Ты что, не поняла? Ты для меня важнее всего! Я ни-че-го не боюсь!..
— Я тебя предупредила, — почти шепотом отвечает Любовь, открывает дверь и уходит.
Я стою на крыльце, сжав зубы так, что, кажется, свернется челюсть. В глазах печет.
Как мой отец смог остановиться. Как он мог ехать с моей мамой в одном лифте и просто выйти на другом этаже? Он же не знал, что мама потом разведется — не знал, как все сложится. И не было в этом никакой силы. Это сейчас его поступок кажется мудрым, но он мог всю жизнь без мамы прожить — кто бы тогда назвал это мудрым поступком?!
Я не могу так рисковать.
И не могу нажать кнопку, отключающую чувства. Не могу их сжечь!
Смотрю на розу в моей руке. Розу, которую Любовь не взяла, даже не взглянула. Будто это не признание, а мусор... Вот розу я сжечь могу!
Чиркаю зажигалкой, подношу ее к цветку, и бутон мгновенно вспыхивает. Он словно факел на стебле. В этот момент мне становится легче — или я просто отвлекаюсь на зрелище. Без разницы — я и этих секунд передышки не ждал.
Потом огонь начинает затухать. Бордовые края лепестков сворачиваются, тают в белесую полосу, затем темнеют до черной, как шрам, каймы. Огонь, будто живое существо, ныряет в бархат, пожирает цвет. Лепестки скручиваются в пепельные кольца.
Бутон принимает форму сердца, черного, горящего — моего. Вот так это выглядит, Любовь! Вот, что ты делаешь. Так лучше? Так красивее? Ты не разбила его, а заставила сгореть.
Втягиваю носом сладкий, почти карамельный, запах. А под ним гарь, горькая, металлическая. Она не уходит — въедается в нос, в кожу.