Вот и все — и цветок мертв. А я нет. Потому что не умею умирать. Не умею сдаваться.
Выбрасываю остатки розы в мусорную корзину.
Любовь, я не знаю, что делать — ни одной мысли. Я хоть каждый день могу сюда приезжать, но это ничего не изменит, верно?
Нужно заставить ее меня увидеть. Но как?..
Я что-нибудь придумаю. Найду решение, пусть сейчас волосы на загривке встают дыбом от того, что идей нет. Я даже не знаю, в какую сторону смотреть.
Нужно отформатировать мозг, выжечь его напалмом и начать с нуля.
Это не решение, но, может, хоть первый шаг к нему.
HclXwM9o Друг сына (Кто такой Стас? Ответ в этой книге)
Глава 27. Охуенная судьба
Значит, выжечь напалмом.
Звоню Пельменю: что, как, прощальная вечеринка в силе? Отлично! Когда жена родит, будет не до веселья. В новом коттедже за городом? Да, на колесах.
Решаем добираться на машинах — в такую даль такси хрен вызовешь, особенно когда метель.
Вечером в составе двенадцати человек мчим на вечеринку. В мою машину, как селедок в банку, набилось восемь: слой мальчиков, слой девочек. Еще пятеро — в машине какого-то типа, который начинает бухать еще за рулем. Пиздец.
Пельмень, пуская бутылку коньяка по кругу, просит включить “Гопника Колю”, и мы все вместе орем:
"А может быть, у них там первая любовь!
Поцелуи в губы. Быть таким, как все, охуенная судьба…"
Настроение стремительно улучшается, хотя в глубине души закрадывается мысль, что рядом с Любовью я и есть “гопник Коля”.
Когда сворачиваем с трассы, дорога сразу портится. Через полжизни сворачиваем снова — и две полосы сливаются в одну снежную колею. Местные дорожные службы сюда, похоже, нечасто добираются.
Вижу указатель на заправку, но она закрыта. Телефон то едва тянет, то ноль связи. Въезжаем в коттеджный поселок, а там один фонарь на всю округу, окна вообще все черные — поселок-призрак. Пельмень объясняет, что стройка в самом разгаре, зимой здесь никто не живет — идеальное место для вечеринки.
Пельмень так хорошо поддал, что не сразу вспоминает, где ключи, — они под куском тротуарной плитки, заваленной снегом. Говорит, оставляют для строителей — красть все равно еще нечего.
Заходим. Сначала вообще не понятно, куда попали. Светим по сторонам фонариками на телефоне. На полу плитка, стены побелены, дверей нет. Из мебели — раскладной диван, пара мягких кресел и стулья у барной стойки.
В доме дубак. Я, как единственный еще трезвый в нашей компании, спускаюсь с Пельменем в подвал, чтобы отрегулировать котел. Потом поднимаемся на мансардный этаж, чтобы включить усилитель сигнала и роутер, иначе никакой связи.
Рабочая розетка одна на весь этаж — мы подключаем удлинитель с пятью гнездами, чтобы врубить технику. Когда приготовления заканчиваются, я уже не просто хочу, я нуждаюсь в алкоголе. Хорошо, что все под рукой.
Народ прибывает. Кто-то включает попсу, музыка становится все громче.
Прихватив бутылку вискаря, сажусь в мягкое кресло, надеваю наушники и медленно надираюсь в клубах дыма сначала под “Chop Suey!” System Of A Down, потом под “Away from here” Yunggoth, потом уже неважно.
Когда бутылка становится полной наполовину, я беру телефон и пишу Любови во все мессенджеры: “Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости…”. А потом она меня блокирует.
К этому времени бутылка пуста, и я совершенно бухой, но при этом словно трезвый. Что бухой, понимаю, когда щурюсь до слез, пытаясь избавиться от дыма, колющего глаза — и только потом доходит, что дым от моей сигареты.
Я не хочу больше бухать — или не могу, пока не пойму. Не хочу курить. И уж точно не хочу подниматься наверх ни с кем из этих баб…
Я хочу к тебе, Любовь. Я так сильно этого хочу… Просто поговорить — хоть о погоде. Просто смотреть на тебя — хоть украдкой. У меня словно сердце вырвали из грудной клетки — и там, блядь, болит! И ничто эту дыру не заполнит, только ты. Только ты… Только ты, любимая.
Сигарета потухла и упала на пол вместе с пеплом. Музыка теперь звучит не в ушах, а по всему телу — от кончиков пальцев до кончиков пальцев. Кажется, INXS “Never Tear Us Apart, барабанный кавер, но это неточно.
Постепенно я перестаю слышать музыку, перестаю чувствовать холод, которым тянуло из приоткрытого окна, и видеть людей — они словно растворились в полумраке.
И тогда приходит Любовь — незаметно и легко, будто отделилась от моей тени. Босиком в длинной белой, почти прозрачной рубашке, с рукавами, похожими на увядшие лепестки.