Иду в рабочую часть мастерской. Здесь все как всегда: пыль на полках, заляпанных краской, запах олифы и холод такой, что пар идет изо рта.
Ставлю холст на мольберт. Тюбики с краской закладываю за ремень: кадмий желтый, ультрамарин, охра, кадмий красный, белый, фиолетовый — мой патронташ художника.
Разминаю пальцы.
Меня аж потряхивает от эмоций, от лютой необходимости придать им форму, текстуру и цвет.
Кажется, будто сейчас во мне, в самой сердцевине, происходит что-то важное. Такое чувство, что я смогу что-то нащупать — свой голос, свой стиль. Как в темноте, когда тянешь руку к стене и вдруг находишь выступ, которого раньше не замечал.
Я словно всю жизнь шел к этому моменту.
Не думаю о композиции, о свете, о перспективе — кисть будто живая, сама меня ведет. Сначала краска ложится пятнами — густыми, тяжелыми, как следы на мокром песке. Потом линиями — резкими, нервными, похожими на кардиограмму. Кажется, еще чуть-чуть, и что-то проявится на полотне…
И вдруг кисть зависает в воздухе.
Что-то не так. Не то.
Снова…
Блять, да что такое?!
С таким же азартом я мог бы бить посуду или бежать стометровку. Это выброс адреналина — и все. Пустой кайф, химическая реакция тела, которое хочет убедить мозг, что он жив. Но где здесь я?!
Размазываю краску по холсту пальцами, запястьями, локтями. Это не боль, не пустота, не ядовитая привычка к отсутствию женщины, которую люблю, — а просто! какая-то! хрень!
Смотрю на кисть — деревяшку с щетиной — и не понимаю, что с ней делать. Я словно внезапно разучился рисовать.
Ледяные мурашки пробегают по позвоночнику.
Швыряю холст в дальний угол.
— А-а-а-а-а! — ору, обхватив голову руками.
Да пошло все в жопу!
Не-е-е-ет, не в жопу — в топку!
Хватаю с пола кипу холстов и тот, с недорисованными сливами, тоже.
Все, что я делаю, не имеет смысла.
Мое творчество не имеет смысла.
Пусть все сгорит — до тла. До пустоты.
Пусть все исчезнет.
Глава 31. Сливы, огонь, снег
Возвращаюсь в спальную часть мастерской и пытаюсь запихнуть холсты в камин. А они никаким боком не влезают!
Прихватив с собой рулон туалетной бумаги для розжига, иду с холстами на балкон. Балкон не остеклен, пол покрыт неровным слоем снега. Расчищаю подошвой ботинка круг до серого бетона. Разматываю рулон, сверху домиком составляю холсты.
Сажусь на корточки, не торопясь прикуриваю сигарету спичками из гипера. Потом, ладонью прикрывая от снега живое пламя, засовываю спичку в «домик» и поджигаю бумагу. Она быстро вспыхивает, огонь начинает метаться в закрытом пространстве, облизывая края холстов, оставляя черные следы. Будто кровь, только из другого измерения.
Отхожу на пару шагов и прислоняюсь к стене. Холодный бетон обжигает спину через футболку, но мне от этого хорошо — секундная передышка для мозга.
Смотрю, как пылающие клочки бумаги поднимаются на уровень поручней и черными снежинками вперемешку с белыми оседают на пол. Снег падает на руки, на лицо. Я смаргиваю снежинки с ресниц.
Что-то есть в этом потустороннее. Словно приоткрытая дверь в никуда. Стык миров там, где огонь касается плоти вещей. Где картины, которые могли стать вечными, превращаются в пепел. В этом есть какая-то странная эстетика, более честная, чем все мои попытки что-то изобразить…
Я бросаюсь к огню еще до того, как осознаю, что делаю, и выхватываю из огня обгорелый кусок холста со сливами — край его тлеет, пахнет паленой тканью. Глубоко затягиваюсь и, глядя на картину, стряхиваю пепел с сигареты в снег.
Не могу понять… Я будто что-то нащупал, но не понимаю, что именно. Обгоревшие сливы — это не образ. По крайней мере, это точно не мой образ, он ничего для меня не значит. Тогда почему так сложно отвести от него взгляд?.. Как будто огонь придал этой картине смысл, которого изначально не было.
Возвращаюсь в спальную комнату. Ставлю обгоревший рисунок на стол, подпирая статуэткой папуаса с выставленным средним пальцем. Сажусь на диван и, прикурив очередную сигарету, заложив руку за голову, смотрю на сливы. Дым вьется к потолку, повторяя контур обугленного края холста.
В открытое окно балкона ветер заносит снежинки и хлопья пепла.
Сливы, огонь, снег. Ярость, страсть, любовь. Черная кровь, оранжевая корка на языке племени. Сливы, снег, пепел.
Я ничего не понимаю…
Свешиваю руку с сигаретой с дивана и закрываю глаза.
Я хочу есть. Но есть только пить.
Я хочу быть с Любовью, но ей важнее муж.
Я хочу, чтобы отец снова начал рисовать, но он хочет уйти за мамой.