Я хочу, чтобы мама не умерла.
Может, обугленные сливы обо всем этом?.. О том, что все исчезнет. О невозможности достичь желаемого. О том, что Любовь вернется к мужу, от которого и не уходила. О том, что дорога в ад вымощена не благими намерениями, а вообще любыми?..
О жизни и смерти?
Но мои картины мертвые.
Разве что сливы…
Я подхватываюсь, ужаленный неожиданной мыслью. Возвращаюсь в другую часть мастерской и вытаскиваю из выдвижной полки отцовский блокнот. Несколько лет назад, пройдя многие руки, блокнот случайно оказался в моих. Переплет потрескался, страницы пожелтели. Он пахнет табаком и старой бумагой.
Листаю страницы, наблюдая, как ко мне приближается женщина с крыльями, нарисованная черной гелевой ручкой. Каждая линия, каждый штрих дышат осторожным, почти болезненным признанием. Первый мамин портрет.
А вот эти наброски живые? Если их поджечь, им будет больно, как мне?..
Достаю из кармана коробок. Зажигаю спичку и подношу к блокнотному листу. Пламя мгновенно взлетает по краю страницы тонким жадным языком. Прямо по маминым крыльям…
В панике бросаю блокнот на пол, сверху накидываю какую-то замызганную тряпку и притоптываю ботинком.
Ну пиздец! Ну пиздец!
Не помню, когда мне в последний раз было так страшно.
Поднимаю блокнот — он теплый и почти живой на ощупь. Осторожно перелистываю страницы, они цепляются друг за друга там, где их склеил огонь.
Провожу пальцем по шершавому, обугленному краю. Слава богу, огонь опалил только контуры — у страниц появилась тонкая черная бахрома, словно траурная кайма. До набросков огонь не добрался, только кое-где лизнул крылья.
Я получил ответ — эти наброски живые. В отличие от того, что создаю я. Мои холсты горели молча, как мертвые. Кроме картины со сливами — с ней было иначе, только я не понимаю почему.
Беру блокнот, холст с обгоревшими сливами и еду к отцу.
Глава 32. Выдох
Еду домой. Руль почти не чувствую, вцепился в него так, что побелели костяшки пальцев. Меня до сих пор потряхивает от того, что я поджег отцовский блокнот. В горле стоит ком, будто я наглотался едкого дыма с привкусом паленой краски. Хотя почему “будто”?..
Паркуюсь, выхожу из машины. Холодный влажный воздух с размаху бьет в лицо.
Здесь все мамино, от этого душу выворачивает наизнанку. Каждый кирпич, каждый куст, занесенный снегом, напоминает о ней. Я никогда не смогу жить в этом доме.
Как же мне хреново... И в целом мире еще хреновее, наверное, только одному человеку.
В доме чисто, пахнет жареным мясом, но это ни о чем не говорит — домработница приезжает к нам, сколько себя помню.
— Папа, я дома! — ору с прихожей, закидывая мокрую куртку на вешалку-стойку. В гробовой тишине голос звучит неестественно громко.
Поднимаюсь на второй этаж, открываю дверь кабинета и останавливаюсь на пороге.
Не знаю, хорошо это или плохо, но кое-что изменилось. Тот же сизый дым, полумрак, тот же дубак. Но отец не сидит, как призрак, на диване. Он, как призрак, стоит на коленях на полу, раскладывая перед собой наброски. Весь пол ими застелен — сотни женщин с крыльями. Сквозняк приподнимает листы, двигает ко мне легкой рябью. Я поскорее закрываю дверь.
— Привет, — глухо говорю я.
— Привет, — отвечает отец, меняя правый и левый наброски местами, словно собирая пазл.
— Что делаешь? — будто между прочим интересуюсь я, а у самого сердце колотится в ожидании ответа.
— Пока не знаю… — В его голосе нет ни растерянности, ни усталости — лишь сосредоточенность.
Подхожу ближе. Смотрю на море листов сверху вниз, пытаясь уловить закономерность, что-то общее, но это просто наброски разной степени завершенности.
— Ты голодный? Принести тебе что-нибудь? — спрашиваю я, глядя на его согнутую спину. Футболка мятая.
— Нет, — отвечает он, похоже, машинально.
Его отрешенность на руку — учитывая, в чем собираюсь признаться.
— Тут такое дело… — говорю, собираясь духом. — Я нашел твой блокнот, в котором ты впервые рисовал маму. Только с ним возникла одна проблема…
Кладу блокнот перед ним на пол. Отступаю на шаг.
Отец, который до этого едва меня слышал, который бродил в мире своих демонов, оставив в этой комнате лишь оболочку, замирает над блокнотом, как статуя.
Я мысленно сжимаюсь, готовый ко всему. Он даже глянуть может так, что покажется, будто отлетаешь к стене.
Но отец на меня не смотрит. Осторожно берет блокнот в ладони, словно тот может рассыпаться. Поднимается с пола. Подходит к окну и отдергивает штору резким движением — я щурюсь. Яркий зимний свет врывается в комнату, подсвечивает слои дыма, пылинки, летающие в воздухе, и похудевшее сосредоточенное лицо отца.