— Конечно, нужна, — отвечает Любовь таким тоном, будто мы говорим о разном. — Ты как тигр, который бросается на прутья клетки. Но клетки нет, она только в твоей голове.
— Что это значит? — смотрю на нее исподлобья. Даже молчание ее настораживает.
— Это значит, что ты сражаешься сам с собой. Ты создал проблему с отцом, а ее на самом деле нет. То, что ты чувствуешь к нему, — это не злость. Это такая форма любви. Ты весь о любви, Валик, — с каким-то материнским сочувствием говорит она. — Тебе его не хватает. И тебе не хватает мамы — до боли, до желания причинить себе вред.
Она делает паузу, достаточно долгую, чтобы я понял — это не выдумка, не терапевтический прием. Она действительно так считает.
— Нет-нет-нет! — Я сжимаю кулаки. — Зачем ты снова всю эту херню с мамой поднимаешь? И я не причиняю себе вред!
— Алкоголь, драки — это аутоагрессия, — спокойным тоном отвечает она. — Это эмоции, с которыми ты не можешь справиться, поэтому направляешь их на себя.
Я выдыхаю. Протираю лицо ладонями.
— Все, хватит… Я просто очень устал…
Она сцепляет руки на коленях, мнет пальцы. Смотрит внимательно — сейчас скажет что-то важное.
— Знаешь, о чем мы говорили с твоей мамой на последней встрече? — Ее голос вздрагивает, меняется, в нем слышит тепло и боль одновременно. — Мы говорили о тебе. О том, каким ты вырос замечательным, сильным и талантливым человеком. О том, что она тобой гордится.
Я зажимаю глаза ладонями, к горлу подкатывает комок слез.
— Заткнись… Пожалуйста, заткнись… — умоляю я.
Но Любовь продолжает:
— Она сказала… — ее голос ломается. — Она… сказала… — голос становится еще тише, — что мечтает увидеть, каким мужчиной ты станешь. Но уже понятно, что ты будешь сильным, как отец, и добьешься всего, чего захочешь. И не сломаешься. И не станешь равнодушным.
Дрожь пробегает по телу. Слезы — горячие и горькие, проступают между пальцами, которыми я давлю на веки.
— Она сказала, — продолжает Любовь, — что ты поэт, даже когда заколачиваешь гвозди. Что ты из тех людей, которые садят деревья в пустыне.
— Ей, наверное, уже много обезбола к тому времени вкололи. — Я улыбаюсь сквозь горючие слезы.
Любовь ласково сжимает мою ладонь.
— Она сказала, что тебе, возможно, будет сложнее всего, потому что ты еще не умеешь отпускать.
— Я скучаю по ней… — голос дрожит, и слезы катятся градом. — Я очень по ней скучаю… — В груди режет, кажется, сердце сейчас разорвется. — Я был рядом, когда она умирала. Отец сидел на краю кровати и держал ее за руку. Я слышал, как он говорил маме: “Ты просто теряешь оболочку, моя женщина с крыльями, но все равно остаешься со мной”. Он замолчал, наверное, ждал ответа, но она уже была очень слаба. Может, вообще уже его не слышала. И потом он сказал: “Найди меня, Мира. Найди в следующей жизни. Только лучше пораньше, чтобы у нас было больше времени”.
Рыдаю, плечи ходят ходуном.
— Когда аппарат показал остановку ее сердца, — продолжаю я сквозь всхлипы, — папино сердце тоже остановилось. По-настоящему остановилось — даже дефибриллятор использовали. Но потом снова пошло.
Чувствую, как на мою ладонь, сжимающую ее руку, капают ее горячие слезы.
— Тебе нужно принять то, что ее больше нет, — мягко говорит Любовь. — Ты не был на похоронах, ни разу не навестил ее могилу — мама для тебя будто еще в больнице. Тебе нужно проститься с ней. Нужно к ней съездить.
Опускаю голову, тяжелую, горячую. Из меня будто тоже ушла жизнь.
Какое-то время я просто сижу и рвано дышу, словно в каком-то вакууме, в космической пустоте. Я думаю о маме, об отце, о детстве. О том, как мы были счастливы. Воспоминания, светлые, теплые, накладываются одно на другое, как листы в папином блокноте.
Глава 36. Любовь. Даже не пытайся
Без пятнадцати четыре. Валик уже ждет меня на парковке бизнес-центра.
— Без шапки… — с беспокойством говорит он вместо приветствия и распахивает передо мной дверь Гелендвагена. В салоне волнующе пахнет его особенным мужским запахом и сладкой горечью табака.
Сажусь на пассажирское сиденье. Искоса наблюдаю за Валиком, по привычке обращая внимание на внешние маркеры: плечи опущены, дыхание глубокое, взгляд спокойный. Похоже, сегодняшний разговор пошел ему на пользу. Но это только начало, ему еще многое предстоит.
— У тебя так поздно клиенты, — говорит Валик, закидывая свою куртку на заднее сиденье. — Сегодня тридцатое. Они что, не готовятся к Новому году?
— Ко мне и на завтра клиент попросился, на девять вечера. Раньше он не может, — глубокомысленно добавляю я.