Когда я в очередной раз пытаюсь завести Гелик, мотор глохнет. Все, теперь точно приехали.
Глава 39. Попалась, моя любовь
Луна светит нам вместо фонарика. Мы бредем по колее, месим снег ногами. Идти по такой дороге непросто, так что, несмотря на мороз, футболка на спине быстро становится влажной.
Любовь останавливается. Я оборачиваюсь.
— Знаешь, ты был ужасным клиентом, самым худшим, — говорит Любовь, цепляясь за мой локоть, и по ее голосу я понимаю, что она устала.
— Я же тебе открылся. Что за дела, док?! — в шутку возмущаюсь я. Наше дыхание сходится в одном облачке.
— Ты только приоткрылся, во-о-о-о-т настолько. — Она разводит большой и указательный пальцы, показывая крошечный промежуток между ними. — А потом все. — И соединяет их.
— А ты была лучшим психотерапевтом в моей жизни. — Беру ее за руку. — Пойдем?
Жаль, что мы в перчатках.
— Слушай, — говорю я, поворачиваясь к ней лицом и двигаясь задом наперед. Клубы пара появляются в воздухе и тотчас же тают. — Я не подставил тебя с граффити?
Любовь замедляет шаг.
— Это было неумно… — Она качает головой и продолжает идти. — Романтично, но неумно.
— Пф-ф-ф! — Я выразительно закатываю глаза. — Неумно было бы приехать к тебе под окна на Гелике, обвязать себя елочной гирляндой и, включив “Порнофильмы”, подпевать во всю глотку: “Я так соскучился!”
— Ты бы так не поступил! — смеется она.
— Я даже гирлянду купил, — признаюсь с видом грешника.
— Господи… — Любовь закрывает лицо ладонью.
— Но не сделал же, — успокаиваю я ее. — А ты говоришь “неумно”. Граффити — это просто цветочки!
— Не могу поверить…
— Сейчас поверишь! — весело обещаю я и затягиваю:
“Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком
Разрыдаюсь косым дождем; знаешь, я так соскучился!
Знаешь, я так соскучился”... — мой голос разносится над полем.
— Давай-давай, пой громче! — весело подбадривает меня Любовь. — Так нас точно услышат.
— “Знаешь, я так соскучился,
Знаешь, я так соскучился!..”
Все, почти пришли. Впереди виднеются силуэты крыш — косые треугольники, будто вырезанные из черного картона и присыпанные сахаром. На весь поселок горит пара фонарей — желтые теплые пятна — и ни одного окна.
Мы сворачиваем с дороги. Здесь снег выше колена, наст хрустит под ногами, будто тонкое стекло. Любовь идет по моим глубоким следам, пару раз падает, я помогаю ей подняться. Снег у нее повсюду — в сапогах, под шапкой, на ресницах. И ей от этого смешно.
Во время короткой передышки достаю из кармана флягу и протягиваю Любови. Потом отпиваю сам, касаясь губами горлышка, из которого только что пила она. Завинчиваю крышку, не сводя с нее глаз. Просто не могу оторваться и все.
— Потерпи, уже близко, любимая, — говорю я, пряча флягу, и, усилием воли отведя от нее взгляд, продолжаю прокладывать путь по снежной целине.
Любовь медлит пару секунд, а потом идет следом.
Самый сложный участок в конце пути. Переступая через сугроб, Любовь снова падает. Я, как обычно, протягиваю ей руку, Любовь хватается за нее… и вдруг тянет меня в снег. Я и не пытаюсь устоять — падаю возле нее.
Лежим, почти соприкасаясь головами, и смотрим на небо — пепельные мазки облаков на огромном графитовом полотне.
— Как же хорошо! — шепотом говорит она. — Как же хорошо!..
Я приподнимаюсь, опираясь на локоть, чтобы видеть ее восторженное лицо.
— Это все алкоголь, — улыбаясь, говорю я.
— Нет, это все ты, — отвечает Любовь, глядя мне в глаза. Луна блестит в ее зрачках, как монетки на дне колодца.
— Повтори… — вырывается у меня.
— Это все… — начинает она, но я не даю договорить — припадаю губами к ее губам и замираю, упиваясь этим ощущением. Горячо, холодно, сладко, солено — все одновременно. Втягиваю ее запах — влажный шерстяной шарф, талый снег, легкий парфюмерный аромат шампуня. Как же я хочу продолжить…
Отстраняюсь первым, пока она меня не остановила. Сердце колотится так отчаянно, что перед глазами мерцают круги. Вскакиваю на ноги, протягиваю ей руку.
— Мороз, надо идти. Уже близко.
Делаю несколько шагов и оборачиваюсь — Любовь едва в меня не врезается. Замирает, смотрит с улыбкой, придерживая шапку, будто ее может унести ветер. Смотрю в ее блестящие глаза, на розовые щеки, приоткрытые губы, которые только что целовал, — и не могу налюбоваться. Всю жизнь бы так смотрел.
— Знаешь, — говорю, — как у Ремарка в “Трех товарищах”: “Пока человек не сдается, он сильнее своей судьбы”. Так вот, я не сдамся.