Он, конечно, не может просто ответить!
— Почему ты спрашиваешь? — настороженно произносит Валик.
— Это очень важно. Пожалуйста, ответь, — умоляю я. — Между нами что-то было? У нас был секс?..
Уловив какое-то движение в окне, я поднимаю голову. И вижу в стекле отражение Сергея.
И это тоже еще не конец истории)
Стас
Я закрываю глаза и вижу ее лицо…
Сижу в кабинете заведующей кафедрой. В моих руках чашка с остывшим чаем, подо мной — жесткий фанерный стул, затылок упирается в холодную стену, за дверью звучат голоса студентов… и все это истончается, растворяется…
Я чувствую Миру. Она стоит рядом, положив руку на мое плечо. Я чуть склоняюсь, чтобы упереться головой в ее живот, но больше не шелохнусь.
Ну как ты, милая?..
Она нежно гладит ладонью по моей щеке.
Я знал Миру еще до того, как впервые увидел. Еще до того, как родился. Ее уход — не конец всего — ведь у бесконечности конца нет. Просто без нее в этом мире стало невыносимо одиноко. Невыносимо...
Я существую, только когда закрываю глаза, — когда в состоянии транса откидываюсь на спинку дивана, курю и мысленно с ней разговариваю.
Без ее физического присутствия моя жизнь стала чем-то вроде агонии, но я постепенно привык к этому состоянию. Мне в нем не то, чтобы хорошо, — спокойно. Как замерзающему в снегу. И однажды я бы раствориться в спокойствии, я этого даже хотел. Но это невозможно, если твой сын — Валик.
Он постоянно заставляет меня открывать глаза.
То одна выходка, то другая. То мне звонит декан, то Борис, то Сергей. Я мог бы выключить телефон — так они же приедут.
История с похищением Любови стала последней каплей.
Впервые за долгое время мне пришлось выйти на улицу, чтобы оставить там эндуро — единственную собственность сына. Так непривычно и больно было смотреть на слепящий снег, дышать морозным воздухом, который, казалось, с хрустом проникал в легкие. Я словно забыл, что за пределами кабинета существует мир.
Не сказать, что у меня не дрогнуло сердце, когда я оставил сына без денег и без крыши над головой. Но тут было два варианта: или Валик выстоит и наконец станет мужчиной, или вернется домой и успокоится.
Само собой, он не вернулся. Нашел жилье, работу — повзрослел. И это его решение что-то окончательно во мне сдвинуло.
Снова и снова рассматривая опаленый блокнот, который принес сын, постоянно думая про дополнительный объем и дополнительный смысл, я понял, почему перестал рисовать. Этого стало недостаточно, чтобы передать мои чувства к Мире. Мне нужно что-то большее. Что-то безумное, невозможное, раздвигающее границы моего собственного понимания творчества.
И поэтому я здесь, в академии искусств.
Милая, это безумие чистой воды, знаю. Но если что-то должно остаться после нас с тобой, то вот это.
— Станислав Валентинович… — В кабинет тихо заходит заведующая кафедрой, больше похожая на сотрудницу библиотеки. — Все уже собрались. Вы готовы?
Я открываю глаза и поднимаюсь со стула.
Мы идем в актовый зал по длинным, бесконечным коридорам. Ни дня не учился в университете, и сейчас такое странное чувство, будто я чего-то недополучил. Но оно быстро исчезает — я другого получил столько, что хватило бы на много жизней.
Захожу в переполненный актовый зал, и разговоры тотчас же затихают. Слышно, как под кем-то осторожно поскрипывает кресло.
Поднимаюсь на трибуну, поправляю микрофон — раздается металлический треск.
Прочищаю горло.
— Добрый день! Меня зовут Стас Волошин…
И дальше не могу говорить — зал взрывается аплодисментами. Они становятся все громче и громче, пока не сливаются в один протяжный гул.
Я с удивлением смотрю на эти молодые вдохновленные лица. Кажется, будто студенты меня с кем-то перепутали.
Эти аплодисменты мне?.. За что?..
Я не останавливал войн, не спасал детей из горящих домов. Просто рисовал, потому что не мог не рисовать...
— Все, хватит, хватит! — суетится замдекана по воспитательной работе, и аплодисменты постепенно стихают.
— Меня зовут Стас Волошин… — повторяю я, прислушиваясь, как отчужденно звучит мой голос, усиленный микрофоном.
Оставляю микрофон и спускаюсь со сцены. Так лучше.
— Я ищу добровольцев для масштабного проекта. Условия… поганые, — признаюсь я, и по залу прокатывается смешок. — Работа опасная. Тем, кто на это подпишется, придется взять академический отпуск, поехать черт знает куда. Ваши художественные навыки пригодятся только частично. Вам придется тяжело — подчеркиваю — тяжело трудиться физически, получать копейки и при этом, когда проект будет закончен, ваше имя вряд ли кто-то вспомнит — среди десятков других имен. Подробности я расскажу тем, кто готов согласиться на такие условия. — Оглядываю студентов. Кажется, я их до смерти запугал. — Кто-нибудь готов?..