— Так будем есть уху? — спросила Вера Нестеровна — расточительная природа отвалила этой славной женщине столько свежей плоти, что хватило бы на всех наяд окского бассейна.
— Из нотатении, — сказал Грациус, складывая удочки.
— Из бельдюги и проститомы, — подхватила Вера Нестеровна. — Почему нынешние рыбы — словно из публичного дома?
— Добродетельные все перевелись, — объяснил Грациус. — Вот и взялись за распутных тварей.
С независимым видом, весь пупырчатый, подошел Миша. Он редко смеялся и даже улыбался, этот мальчик, казалось — у него не хватает для улыбки кожи на лице, а сейчас, чуть приоткрыв рот, он издавал курлыкающие звуки и сгибался в поясе, словно живот болел, — он хохотал.
— Ты перекупался, мальчик? — встревожилась Вера Нестеровна. — Тебе плохо?
— Бур-ла-ки! — через силу проговорил Миша. Проследив за его взглядом, мы обнаружили странное шествие. К реке спускались гуськом связанные веревкой дети. Впереди шла Маша, а за ней еще четверо — мал мала меньше. Цепочку замыкало совсем жалкое существо в короткой распашонке: голые непрочные ноги то и дело заплетались, существо падало, волочилось по земле, кое-как вставало на четвереньки, потом и на две опоры, чтобы тут же снова упасть. При этом оно не плакало и не жаловалось.
— Бедный пацаненок! — пожалела Вера Нестеровна.
— Это не пацан, — поправил Миша. — Это баба.
Непреклонный вож слабосильной ватаги свернул в нашу сторону, все покорно повиновались, только замыкающая «баба» опять шлепнулась и проехалась на заду по откосу берега. В двух шагах от нас шествие стало, слегка качнувшись назад, — малышка уцепилась руками за можжевеловый куст и сработала, как слишком резкий тормоз.
— Бурлаки должны петь, — сказал Миша. — Почему вы не поете?
Маша преданно и смущенно поглядела на жестокого красавца, она не знала, что такое бурлаки, и не поняла его слов.
— Так!.. — опасным голосом произнесла Вера Нестеровна. — Что все это значит?
— Мама уехала на Полотняный Завод, — сказала Маша. — А нас связала веревочкой, чтобы не потерялись.
— А вы взяли и ушли!
— Ну и что? Мы все тут, никто не потерялся.
— Ох и вольет тебе мать!
Маша покрутила головой, она разговаривала с Верой Нестеровной, но глаза ее, ставшие цветом в слоновую кость, были прикованы к Мише.
— Ничего не вольет.
— Вот те раз! Опять ты в бегах, да еще малышку потащила.
— А что делать, раз мы связанные?
— Дома сидеть… Мать зачем на Полотняный поехала? — Культуролюбивую душу Веры Нестеровны обеспокоила внезапная вылазка художницы в гнездо Гончаровых, вдруг там открылся музей или хотя бы экспозиция, связанная с полотнянозаводскими днями Пушкина.
— За консервами и вином, — сказала девочка. — У нас сегодня поминки.
— Какие еще поминки?
— По нашему папе. Его уже три года нету. Вас тоже позовут. Мама сама зайдет или меня пришлет с любезной запиской… Почему у тебя наколки нет? — спросила она Мишу.
— А на фига? — процедил тот сквозь зубы.
— Красиво! У моряков всегда наколки.
— Какой я моряк, дура?
— Ты разве не хочешь стать моряком?
Я думал, она дурачится, нет, она грезила.
— А на фига? — спросил Миша.
— Хотелось бы больше лексического разнообразия, — заметила мать. — Ты что — говорить разучился?
— А чего она лезет? — с ненавистью сказал Миша.
— Хватит! Надоел. Давайте я вас развяжу.
— Не развяжете, — сказала Маша, и глаза ее стали, как незабудки от голубого купальника Веры Нестеровны. — Это морской узел. Мама от папы научилась.
— Я, конечно, могу развязать, — тихо сказал Грациус. — Но стоит ли? Так они хоть не потеряются.
— Ну ладно, артель, топайте домой, — решила Вера Нестеровна. — Мы поплыли за вещами. Выдержишь? — спросила сына.
Не удостоив ее ответом, Миша пошел к реке.
Мать с сыном быстро скрылись из виду — сейчас им было по течению. Бурлацкая ватага развернулась и побрела, солнцем палимая, в обратный путь…