— Ты могла бы рассказать мне, что это за шрам? — звучит голос Клима, ясный и настойчивый.
Я зажмуриваюсь, стараясь ускользнуть в уголок своей души, где его вопросы не могут меня достать.
— Ничего, — произношу я, но слышу, как это «ничего» звучит как лживый обман. Во мне воюют два человека: один хочет кричать, выставить всё на свет, а другой — молчать, стереть эти ужасающие воспоминания и продолжать жить, как будто ничего не произошло. Для меня шрам — это не просто отметина на коже, это воспоминания о том, как я каждую ночь засыпала с мыслью: «Когда это закончится? Или Когда я ему надоем? ». Мне проще представить, как держать в руках острые лезвия ножей, чем сталкиваться лицом к лицу с реальностью своей жизни. Неуверенно поднимаю голову и заглядываю в ждущие глаза напротив.
Клим смотрит на меня, и в его глазах я вижу ту искру, которая всегда согревала меня. Даже после новости, что больше никогда его не увижу. Но сейчас она лишь распаляет пламя моей тревоги. Я не могу ему сказать, что за этим шрамом стоят действия, которые впились в мою душу намного глубже, чем любой физический удар. Удавка давит сильнее, ментально стягивая мою шею все сильнее и сильнее.
— Веснушка, я вижу, что это не просто царапина, — настаивает он, прерывая мои мысли.Словно эти три слова делают всю ситуацию ощутимой и настоящей. Теперь нет пути назад. Я отвожу взгляд, не в силах противостоять фактам.
— Это было давно, — произношу я, ощущая, как камень закатывается в горло.
— Но ты же знаешь, что такая травма не проходит просто так… — он наклоняется ближе, и я всей кожей чувствую его тревогу.
Зачем он так?
Моя смерть была бы меньшим позором, чем эта откровенность.
Я должна хранить молчание.
— Не надо, пожалуйста, — прошу, но в голосе уже слышится неуверенность. Я не хочу страдать при нём, не хочу быть уязвимой.
— Я хочу услышать правду из твоих уст. Ты же понимаешь, что я ее узнаю… — отвечает он с тихой настойчивостью, как будто пытаясь найти путь через густую чащу моих страхов.
Я, наоборот, знаю, что наказание за правду меня найдёт обязательно. И оно может коснуться не только меня…
Лучшее, что я могу сделать — оставить Клима в неведении.
— Это просто случайно… — начинаю я оправдываться, но понимаю, что сам обман становится тяжелым бременем. Не привыкать, впрочем.
Я чувствую, как в сердце закрадывается неизбежная ужасная мысль: "Что если он всё увидит остальные?»
— Ладно, — слышу его голос, и вижу, как ему становится трудно. Это не просто желание знать, это потребность меня спасти.
— Не нужно, я не хочу больше об этом говорить, — но мои слова звучат совсем без уверенности. Пусть уйдет! Уйдет! Но он не уходит.
Он продолжает смотреть на меня в поисках уверенного ответа. Я знаю, что этот шрам — не только метка от настоящего и безрадужного прошлого, но и непокорённая свобода мною , как же мне страшно!
И Клим совсем не тот мальчик, из прошлого, его глаза настолько проницательные и понимающие. Может на мне все написано? Может он читает меня как книгу? Поэтому так терпеливо ждет моих откровений.
Сжимаю пальцы в кулаки. Крепко. До полумесяцев от лунок на ладонях. До закушенной губы и вкуса горечи во рту. И я молчу. И он молчит… не знаю сколько! И где теть Лена? Как чувствовала.
— Он… он просто не в настроении, — наконец произношу я, решаюсь, будто это единственное объяснение, которое не требует ничего дополнительного. Но моё «он» звучит как пытка. Я вижу, как взгляд Клима медленно становится более напряжённым. Он верит. Он знает. А я не могу ему об этом рассказать, мне стыдно.
— Просто… лучше оставить это в прошлом, Клим.
Но он не сдается. Я вижу, как его рука тянется ко мне, и в тот момент, когда он касается моего запястья, я чувствую, как эта мягкая сила заполняет пространство между нами.
— Ты достойна гораздо большего, чем это, — говорит он, и у меня на мгновение перехватывает дыхание. Там, в его глазах, я вижу искры надежды, уверенности, но моя собственная тревога их затмевает. Я не могу позволить ему стать еще раз только воспоминанием в моей жизни.
— Ты не понимаешь, — тихо произношу я, и в этом звуке слышится слезная тоска. — Всё не так просто. Это просто … такая жизнь.
Тем не менее, в его взгляде мелькает ярость, бешеная злость, исчезает быстро. И на секунду мне кажется, что это требование могло бы спасти меня.