— Ххорошо, — отвечаю, не отводя глаз от его мужественного лица. Впитываю его нового, не знаю зачем. Каждую морщинку и колючую щетину, очертания губ, складку на переносице, пульсирующую венку на шее. Кадык.
Раньше… да что раньше?! Передо мной мужчина, а не юноша с только намечающейся порослью на лице и светлым, добрым взглядом глаз.
— Я тебя искал.
— Зачем? — быстро выпаливаю, ощущая как встрепенулось сердце в груди, в ребра врезаясь.
— Как зачем? Я вернулся, а вас нет. Я хотел тебя увидеть.
— Мне сказали, что тебя нет. — Шепчу сбивчиво, окунаясь в тот момент. Ладонью рот прикрываю, лишь бы не выдать дрожь свою.
Когда родители пришли в мою комнату с прекрасной, по их мнению, новостью о переезде в просторный дом в новом престижном поселке в пригороде. Радости они не увидели. Я была против, категорически. Мне не хотелось переезжать, менять школу, тольк появившихся подруг оставлять, теть Машу, к которой я бегала каждый день. Я не хотела роскоши, богатств и новой красивой жизни. Я хотела всем сердцем остаться в своем старом дворе в окружении тех дорогих для меня людей.
Но кто спрашивает тринадцатилетнюю девочку чего они хочет?
В один день грузчики собрали все, что указал отец, мое добро уместилось в один рюкзак, сама складывала дорогие сердцу вещицы. «В новой жизни нет места старью» — так он говорил ни единожды, отбивая мои попытки и уговоры взять хотя бы еще что-то.
В новом огромном доме у меня появилась просторная своя комната. Красиво обустроенная руками модного дизайнера. Даже с отдельной личной ванной, гардеробной, балкончиком. Для чего мне это было нужно? Кто спрашивал?
Папин бизнес и положение в обществе обязывали успешного бизнесмена проживать в крутом поселке и иметь красивую жену и прилежную дочь.
Даже у мамы в помощниках появились: кухарка, домработница и садовник. Она молча принимала реалии новой жизни, старалась, меня уговаривала быть более терпимой и искать плюсы.
Какие плюсы? В чем? Обсуждать с компанией одноклассниц кто где отдыхал летом, где шопился, что сегодня в моде, а что отстой? Чьи родители обанкротились…
Ничего не радовало.
Я не хотела там жить.
Несколько раз ездила в старый двор, вместо учебы в элитной гимназии, прогуливала.
У тети Маши проводила день: помогала готовить домашние вареники, бантики из оставшегося теста, она меня блины печь учила… рассказывала со слезами материнскими, как Клим служит и письма пишет, что скучает по нему.
Пока родители не узнали и не приставили ко мне водителя, который отвозил меня на учебу и привозил обратно. Дорога в родной старый двор на другом конце города для меня стала закрытой.
А потом папа мне сообщил, что Клим погиб. Показал статью в газете с новостью и, все…
Я бы рада была не верить. И не верила! Не верила до того момента как ему домой вернуться. А он не вернулся. Я нагло сбежала из под носа водителя, летела к теть Маше, а соседка сказала, что она в деревню к сестре уехала еще месяц назад и, что Клим больше не вернется сюда, никогда.
Брела домой размазывая слезы по лицу. Все равно было на наказание, запреты, яростный крик отца, укоризненный взгляд матери.
Мне было все-равно на всё и всех. С головой ушла в учебу, тихо оплакивая свое разбитое сердце. Не обращала внимания на буллинг со стороны своих одноклассников. Издевки, подколы. Я обросла толстой кожей, словно броней. Подбородок повыше и вперед!
До самого одиннадцатого класса.
— Мне сказали, что тебя нет, понимаешь?! Газеты, соседка, отец - все твердили, что ты больше не вернешься никогда! Я приезжала к тете Маше, не застала ее дома. Как ты меня искал, если я никуда не девалась из этого проклятого города! — смотрю на него, вглядываюсь в каменное лицо не выражающее эмоций и еще больше убеждаюсь в своей правоте. — Как? Не ври. Зачем тебе была нужна сопливая девчонка вздыхающая по тебе в детстве? — Мне хочется ему все сказать. Вывалить на него горькую правду и свою боль. Несправедливость. — Знаешь, что такое для девочки потерять единственного друга? — прерываюсь и, набрав побольше воздуха в легкие выдаю: — Хорошо я живу. А ты? Семья, дети? — спрашиваю и с замиранием жду ответа, потому что… потому что… его «Да» оно такое… прогорклое, горькое, долгоиграющее, до липкой слюны во рту и влажных ладоней. И… закономерное. Взрослый мужик же!
— А ты как думаешь? — спрашивает, приподняв бровь.
— Никак не думаю, мне … — осекаюсь, — Я буду искренне рада, — вру ему и себе! — Если ты реализовался… — не найдя подходящего слова, рукой воздух рассекаю, — во всем.
Он снисходительно улыбается, холодно так, что его взгляд пронизывает меня с головы до кончиков пальцев ног.