...Как правило, все добровольцы должны были являться лично к куренному атаману, где и проходили проверку. Принимались в расчет и военная выучка. Зная об этом, Прохор, как только дежурный офицер открыл дверь кабинета Святенко, вытянувшись в струнку, отрапортовал:
— Афанасий Курочка явился в ваше распоряжение, пан атаман..
— Курочка, Афанасий, гарно. — Хозяин кабинета поднял глаза на «добровольца».
Взглянув еще раз на Прохора, Святенко спросил:
— В царской армии служив?
— Так точно, пан атаман.
— В який части?
— С маршевой ротой был направлен из Самары на галицийский фронт и сразу в бой.
— А тоди?
— Попал в плен к немцам, бежал и в семнадцатом, не желая служить красным, вернулся домой.
— Документы!
Черепанов передал нужные бумаги.
— Козак? — взглянув на них мельком, спросил Святенко.
— Так точно. Дед был козак...
— А батько сын козачий, а ты, а ты хвист собачий, — схватившись за бока, пан атаман заколыхался от утробного смеха. — Явысь к бунчужному второй сотни, документы получишь в штабе, — заговорил он уже официально. — Ныхай бунчужный занэсэ тэбэ в списки и зачислэ на вещевое довольствие.
— Слушаюсь, пан атаман, — козырнув, Прохор подумал: «Погоди, будет время — мы тебе покажем «собачий хвост». — И, чеканя шаг, вышел из кабинета.
ГЛАВА 9
Председатель Троицкого совета Аппельбаум поздно ночью собрал членов Совета и объяснил обстановку:
— Если мы раньше успешно отбивались от наскоков дутовцев, то сейчас нависла более серьезная угроза. По сведениям, чехи начали движение через Еманжелинку на Троицк. Не исключена возможность активизации зажиточных казаков и торговцев в городе. Вы знаете, что гарнизон Троицка немногочисленный. Нас поддержат рабочие. Но их прослойка не так велика. Я считаю необходимым защищать город. Голосуем. Кто за то, чтобы принять бой? — Аппельбаум обвел глазами присутствующих. — Единогласно. А теперь о деталях...
...Незадолго до событий в Троицке партизанский отряд Василия Обласова на пути из Мещерской низины в степные районы стал пополняться «кустарниками» из числа солдат и казаков, не хотевших служить правительству белых.
Отряд не раз подвергался налетам дутовцев и кулацкой верхушки. Лишь на пятые сутки вышли к Золотой сопке недалеко от города.
Но отдыхать не пришлось. Показались многочисленные отряды дутовцев. Успев развернуть своих бойцов в цепь, Василий, не дожидаясь подмоги из Троицка, принял на себя удар. Положение было критическим. Кавалерийские атаки следовали одна за другой. Изможденные походом партизаны с трудом удерживали свои позиции. Лошадь под Обласовым была убита. К довершению беды, замолк пулемет. Казалось, еще миг — и партизаны дрогнут.
В эту минуту со стороны вокзала с развернутым знаменем показалась красная конница.
Сверкая на солнце клинками, она врезалась в ряды дутовцев и белочехов. Бросая снаряжение, белоказачьи части устремились к железнодорожным путям. Первая схватка за Троицк была выиграна.
Партизаны Обласова разместились в гостином дворе недалеко от бывшей таможни.
Ночь была темная. Усталые бойцы, спали, не снимая амуниции. Не успел еще муэдзин прокричать с минарета мечети обычное «Бисс-милля», как на подступах к городу раздались ружейные выстрелы, затакали пулеметы и прогремел орудийный выстрел. Чехи и белоказаки повели наступление. Во двор вбежал патрульный с криком: «Подъем! Тревога!»
Но в гостиных рядах уже были враги. Началась отчаянная борьба. Обласов свалил с ног какого-то долговязого офицера и с помощью небольшой группы партизан стал отбиваться от наседавших на него дутовцев.
— Не взять меня, гады!
Слева от Василия дрался его ординарец, справа — огромного роста бородатый косотурец. Он яростно молотил прикладом винтовки по казакам. Но вот он упал. Не видно и веселого ординарца, первого гармониста села Никольского. Да и сам Василий чувствовал, как слабеет в неравной схватке. Последнее, что он запомнил, — жгучая боль от удара чем-то тяжелым по голове.
Очнулся в темном амбаре. Через дверную щель слабо просачивался дневной свет. Слышались стоны раненых, кто-то исступленно кричал:
— Огонь! Огонь!
Василий с трудом приподнял руку и ощупал повязку на голове. Она была влажной от крови. Василий вновь впал в полузабытье.
— Василь, Василь, — услышал он как бы в полусне чей-то полушепот, — я твой тамыр — друг Калтай. Слушай маленько. Видел, как тебя казак каталажка ташшил, — Калтай опустился возле Обласова. — Я в Троицк лошадей гнал — Красной Армии. Потом чужой солдат улицам ходил, меня хватал, каталажка бросал. Когда маленько глядел, кто каталажка сидит, — Василь, друк. Кровь головы бежит. Маленько свой рубаха рвал, твой голова вязал. Ай-яй-яй, шибко кровь бежал, — покачал он сокрушенно головой.