На следующий день, захватив с собой нужные бумаги и деньги, Феврония выехала в Челябинск.
ГЛАВА 11
Глаша работала прислугой у Строчинского уже вторую неделю. Мадам Строчинская большую часть времени проводила на благотворительных вечерах, любительских спектаклях, концертах, оставляя квартиру на попечение Глаши. Хозяин же по-прежнему смотрел на новую прислугу недоверчиво, и только боязнь снова навлечь на себя гнев молодой жены, которая благоволила к прислуге, заставила стареющего Строчинского смириться с присутствием Глаши в доме. Продолжая наблюдать за ней, пришел к выводу — деревня.
Гости у Строчинских собирались редко.
Лишь иногда заходили какие-то посетители в штатском, хозяин принимал их в кабинете. Закончив разговор, они глубоко надвигали шляпы на глаза и бесшумно исчезали.
По воскресеньям хозяйка отпускала Глашу погулять, и та обычно шла к Шмакову. Сапожник расспрашивал, кто бывает у хозяина и о чем говорят с ним посетители.
— Разве услышишь, кабинет-то закрыт наглухо, — махнула рукой Глаша. — Да и незачем мне.
— Зато другим, может, нужно, — наставительно заменил Шмаков. Отложив шило и дратву на верстак, продолжал: — Это нужно, Глаша, людям, которые, как и твой Василий, отстаивают свободу от ярма богачей. Ну так вот. Хозяин, у которого ты служишь, только и глядит, как бы нашего брата-бедняка в тюрьму упрятать или расстрелять.
— А с виду ровно добрый.
— Гладка шерстка, да коготок остер. Понимать тут надо. Поглядишь на иного человека — по бороде апостол, а по зубам собака! Вот так-то. — Иван Васильевич поднялся от верстака и снял с себя фартук.
«Пожалуй, правду говорит, — подумала Глаша. — Если с добрыми делами приходят люди к хозяину, зачем им прятаться от меня и оглядываться, когда выходят из дома. Нет, тут что-то неладное». Глаша перевела взгляд на сапожника, который разглядывал ботинок, принесенный для починки. — Иван Васильевич, — обратилась она к Шмакову, — посоветоваться я к тебе пришла.
— Говори.
— Вчера подметала, пол в кабинете хозяина и наступила на упавшую со стола бумажку. Запачкала уголок, а теперь и боюсь ее положить обратно. Сама-то я малограмотная. Может, эта бумажка безделушная и можно ее выбросить? Почитай, пожалуйста, и скажи, что мне с ней делать? — Глаша подала записку Ивану Васильевичу.
Пробежав ее глазами, сапожник спросил торопливо:
— Твой хозяин дома сейчас?
— Нет. Чуяла, уехал дня на два в Троицк.
Сапожник вздохнул с облегчением.
Строчинский писал:
«Госпинасу.
Установите неослабное наблюдение за рабочими вагонных мастерских: Башкировым, Черепановым, Емелиным Иваном и в особенности за Зыковым Александром. По агентурным данным, указанные лица входят ячейку партии большевиков в железнодорожном районе и пытаются организовать диверсионные акты. Как идет наблюдение за квартирой столяра Пеньковского? Прошу информировать срочно. Строчинский».
— Ты, Глаша, подожди несколько минут. Я схожу с этой бумажкой, к одному человеку. Он живет недалеко, — торопливо одеваясь, заговорил Шмаков. — Посиди пока здесь. Жена с Полей скоро придут. — И, не дожидаясь ответа, Иван Васильевич поспешно вышел.
Оставшись одна, Глаша задумалась. Мысли унеслись в Косотурье. Что там делается? Живы ли отец с матерью? Где теперь Вася? Глаша не слыхала, как зазвенел над дверями колокольчик. Второй звонок вывел ее из раздумья, и, поднявшись от верстака, она открыла, дверь. Перед ней стоял молодой человек в черной сатиновой рубахе, опоясанной шелковым поясом с белыми кистями на концах. Слегка выпуклый лоб пришельца прикрывал пышный чуб, большие серые глаза нагловато уставились на Глашу.
— Иван Васильевич дома?
— Нет.
— Поля?
— Ушла с матерью.
— А ты, красотка, кто такая?
— Знакомая хозяев.
— Стало быть, Ивана Васильевича нет, — протянул неохотно незнакомец и, приблизившись к Глаше, тронул ее плечом. — Ишь ты, гладкая какая. — Играя кистями пояса, он ушел.
Когда пришли Поля с матерью, Глаша рассказала им о пришельце.
— А-а, это Николай Образцов. Он иногда бывает у папы, — отозвалась Поля.
Шмаков показал записку Строчинского члену подпольного городского комитета РКП(б) Александру Николаевичу Зыкову, работавшему столяром в железнодорожных мастерских, и явка на конспиративную квартиру Пеньковского была временно прекращена.
— Если Строчинский и поругает тебя, потерпи, — передавая бумажку Глаше, говорил Шмаков. — То, что ты обратилась ко мне, это хорошо. Для нас это важно, — сказал он ей на прощание.