Вид бескрайнего поля, убаюкивающий звон колокольцев, мелодичный звук ширкунцов — все это напоминало Февронье степной Камаган. Там с Василием, пускай на короткое время, но она была счастлива. Промелькнуло это, как быстрая тройка. Вернется ли?
— О чем, Феврония Лукьяновна, задумались? — услышала она голос Крапивницкого.
— Так, ни о чем. Просто дремлется после вчерашнего бала.
— Рано уехали, даже не простились со мной.
— Вы были заняты, и мешать вам не стала.
— А почему не танцевали? — спросила Строчинская.
— Не было кавалера. Да хотя бы и был, все равно бы не пошла.
— Не любите танцы?
— Городские.
— Феврония Лукьяновна считает их холодными, так сказать, без экспрессии, которая свойственна, по ее мнению, лишь народным танцам, — заметил сидевший рядом со Строчинской Дегтярев.
— А-а, теперь понимаю. Пожалуй, Феврония Лукьяновна в какой-то степени права. Мы недалеко ушли от менуэта с его поклонами и реверансами. Я, например, сама сторонница настоящей русской пляски.
Проехав низину, тройки поднялись на бугор, с которого начинался варламовский бор. Дорогу обступили рослые, с пышной кроной деревья. После светлого простора полей стало сумрачно и тихо. Ямщики пустили коней шагом.
— Господа, — послышался голос Дегтярева, — скоро покажется кордон. Не заехать ли нам к леснику?
— Да, пожалуй, я немножко замерзла, — отозвалась Строчинская.
— Халчевский! Вы и ваша дама не замерзли? Есть предложение заехать к леснику.
— Не возражаем.
Просторный дом лесника стоял почти у самой дороги. На лай собак вышел хозяин, бородатый коренастый мужчина. Увидев офицеров, он сорвал с головы шапку.
— Погреться чайком у тебя можно? — спросил Дегтярев.
— Милости прошу, заезжайте, — лесник поспешно открыл ворота.
Расторопная хозяйка живо собрала на стол. Появились соленые грибы, пирог с рыбой, хлеб и миска с пареной калиной. Крапивницкий достал из дорожного саквояжа две бутылки вина, его примеру последовали Халчевский и Дегтярев. В просторной горнице стало шумно. Хозяин принес откуда-то гармонь и передал одному из ямщиков, сидевших на кухне:
— Сыграй господам что-нибудь повеселее.
— Я, кроме «Подгорной», больше ничего не умею. — Ямщик поднял глаза на лесника.
— Дуй «Подгорную».
Сдвинули столы. Ямщик заиграл на гармони.
— Наша, «Подгорная», — встрепенулась Феврония и вышла на середину горницы. Образовался круг. — А ну-ко разведи меха пошире, — властно сказала гармонисту Феврония и, притопывая дробно каблуками, как бы неохотно прошлась по кругу. Остановилась перед лесником, игриво повела плечом. Тот погладил бороду, низко поклонился и шагнул на круг. Взмахнув платком, Феврония, казалось, неслышно поплыла мимо восхищенных зрителей. За ней, грохая сапогами, выделывая коленца, в упоении кружился лесник. Гармонист, перебирая лады, сосредоточенно прислушивался к их переливам. Но вот на какой-то миг Феврония замерла, затем в звуки гармони влилась стройная дробь, и порозовевшее лицо Бессоновой стало одухотворенным.
— Эх-ма! — Встряхивая стриженной под кружок головой, лесник, то и дело приседая, отчаянно замолотил руками по голенищам сапог.
У меня цветы в окошке — Голубой да синенький. Про любовь никто не знает, — Только я да миленький... —пропела с чувством Феврония и, подбоченившись, вновь поплыла, как лебедушка, по кругу.
— Это просто захватывающая пляска, — не спуская восторженных глаз с Февронии, сказала Строчинская рядом стоявшему Крапивницкому. — Так только может плясать женщина с сильной натурой, которая может любить по-настоящему и глубоко ненавидеть. Я обязательно приглашу ее к себе.
Уставший гармонист свел мехи, и пляска кончилась.
— Голубушка, как вы темпераментно пляшете. Позвольте вас поцеловать. — Строчинская припала к щеке Февронии. — Завтра я буду рада видеть вас у себя. Алекс, — повернулась она к Крапивницкому, — надеюсь, вы поможете Февронии Лукьяновне нанести мне визит?
— Конечно, с разрешения Февронии Лукьяновны, — Крапивницкий поклонился в сторону Бессоновой.
Поблагодарив за приглашение, Феврония заметила:
— Не пора ли нам, господа, домой?
Посидев еще немного, гости стали собираться в обратный путь.
— Хотя вы и пели, что про вашу любовь никто не знает, а может быть, не так? — многозначительно заметил Дегтярев, подавая Бессоновой шубку.
— Ну и пускай. Мне какое дело. Из песни слов не выкинешь.
«Золотая рыбка уходит в глубь, — подумал с досадой Дегтярев. — Но ничего, подождем удобного случая...» — успокоил он себя.