Все эти мысли так измучили Прикопа, что он не выдержал и отчасти поделился ими с Прециосу. Тот покровительственно рассмеялся, в восторге от того, что ему хоть раз удалось показать свое превосходство над Даниловым.
— Пустое мелешь, Прикоп, — сказал он. — Сопляк твой Жора, больше ничего. Со мной вздумал тягаться! Покажу я ему, как со мной инструктора корчить! И ты хорош — баба, а не моряк!
Но Прикоп не мог успокоиться. К тому же, он чувствовал, что многие начали относиться к нему иначе. Конечно, не все: Лае, буфетчик и еще двое-трое из присных ему не изменили. Но Николау был с ним сух и резок, а боцман Мариникэ несколько раз позволил себе противоречить ему. Что касается Продана, то он и вовсе не скрывал своего несогласия со всем тем, что делали Прециосу и Прикоп. Все решения в бюро парторганизации принимались ими вдвоем — против мнения Продана.
Однажды Прикопу пришлось услышать про себя такие вещи, которые привели его в полное смятение. Это было после обеда. Солнце сильно припекало; в море был полный штиль; стаи чаек плавали вокруг парохода, как домашние утки, глотая красные, розовые, коричневые кусочки рыбьих потрохов, непрестанно выкачиваемых насосами из консервного завода, откуда неслись запахи жареной рыбы и рыбьего жира. Голубой, пронизанный солнечными лучами прозрачный воздух дрожал, сливаясь на горизонте с не менее голубой и прозрачной водой. Прикоп, устроившись на люке, закусил хлебом с луком и лег отдохнуть под большой свежевыкрашенной и покрытой парусиновым чехлом спасательной шлюпкой, которая, как была установлена в 1902 году у левого борта, так и простояла там без употребления полвека с уложенными в ней веслами и мачтой. Прикоп, выбрав это укромное, защищенное от ветра место, растянулся на животе, подложил руки под голову и закрыл глаза. Солнце немилосердно жарило ему затылок.
Прикоп ненавидел Адама. Ненавидел его особенно потому, что Жора был сильнее его, всегда был сильнее его и нагрянул теперь как снег на голову, — когда Прикоп меньше всего о нем думал, почти забыл про него, считая, что его давно нет в живых. Он был сильнее его, он пришел с правом проверять его, Прикопа, с правом судить его, дать оценку его деятельности, сказать про него, хорош он или плох. И кто же? Адам Жора, бывший босяк, которого он, Прикоп, упек когда-то в тюрьму, шепнув о нем несколько слов старику! Адам Жора, у которого они, Даниловы, отняли свободу, любимую женщину — все. И вот теперь воскресший из мертвых Жора появляется инструктором на «Октябрьской звезде»! Это было невыносимо, нужно было во что бы то ни стало с ним расправиться. «Но для этого, — думал Прикоп, — нужно действовать обдуманно, по заранее выработанному плану, который должен был — Прикоп сам еще не знал как — привести в конце концов к изгнанию Адама с судна, если можно, — с привлечением к партийной ответственности. А еще лучше, если удастся подвести его под суд и снова упрятать в тюрьму. Весь вопрос — как? Подсунуть ему разве девчонку с завода и потом захлопать их где-нибудь при свидетелях? Или свести их с Прециосу с расчетом, что тот втянет Адама в какую-нибудь грязную историю, в какой-нибудь пьяный скандал, после которого их обоих посадят в тюрьму?..»
Лежать на припеке было жарко, кровь приливала в голову. Откуда-то слышались негромкие голоса. Прикоп потянулся и глянул вниз через планшир. Сидя на подвесных беседках несколько матросов красило бортовую обшивку парохода. Прямо под ним, в некотором отдалении от других, находились боцман Мариникэ и Продан. Плечи и лица у обоих были изрядно вымазаны краской. У Продана были зеленые усы — он утер себе нос выпачканной в краску ладонью. Сейчас они отдыхали. Продан сращивал свободный конец троса, которым он был привязан, расправляя толстые, как палец, пеньковые пряди, сплетая их и стягивая, а Мариникэ смотрел на белый трос, почти такой же толстый, как его рука, и тихо говорил товарищу: