— Слушай, Симион, — сказал, отыскав его, Прикоп. — Сегодня вечером будет заседание, на котором непременно должен присутствовать товарищ Жора.
Он говорил, не глядя на брата. Симион, босой, мокрый, испачканный рыбьей кровью, смотрел на Прикопа хмуро и подозрительно. Услышав про «товарища Жору», он еще больше нахмурился:
— Боишься ты его, что ли? — проворчал он.
— Делай, что тебе говорят, — строго сказал Прикоп. — Жора обязательно должен быть здесь сегодня вечером. Отправляйся сейчас же туда, где работает бригада Луки Георге и передай товарищу Жоре, чтобы он непременно явился на заседание.
Симион с любопытством посмотрел на брата. Морщины на лбу у него разгладились.
— А если забуду и не скажу? — ухмыльнулся он.
— Тогда будет очень плохо, — серьезно сказал Прикоп.
— Кому? Ему или нам? — понизив голос спросил Симион, улыбаясь и глядя на брата своими бесцветно-голубыми глазами, которые казались белыми на небритом загорелом лице. — Ему или нам? — повторил он.
Прикоп расхохотался и, не отвечая, в упор посмотрел на брата:
— Смотри не забудь! — сказал он немного погодя.
— Не забуду, не беспокойся, — обещал Симион и со смехом приложил палец к козырьку.
XXXIV
Заседание началось вечером. Адам на него не явился. В море был штиль, но небо заволокло тучами и где-то на горизонте сверкали красные зарницы. Прошел час, прошло два, и все это время повсюду в темном небе беззвучно вспыхивали молнии, озаряя иллюминаторы кают-компании. С потолка свисала большая, яркая лампочка. Члены первичной организации разместились на пяти или шести длинных скамейках, перед ними стоял обтянутый тонкой красной бумагой стол, за которым сидели: посредине Прециосу, налево от него Прикоп, направо Продан. Жара и духота были нестерпимые. Открыли иллюминаторы, но в кают-компании от этого не стало прохладнее. Зато стало слышно, как дышит и хлюпает у борта зыбь. Небо то и дело озарялось синими или красными вспышками и тотчас же снова погружалось во мрак, в котором сонно, беззвучно колыхалось море.
Прециосу был недоволен. Кончив свою вахту, он долго пил один в своей каюте и потому не выспался. С похмелья у него трещала голова и, как всегда в таких случаях, он нервничал и ко всему придирался. Настроение его было испорчено еще до заседания, когда к нему явился босой, с засученными по самые колени штанами, пропахший рыбой Лука Георге, у которого был озабоченный вид человека, напряженно о чем-то думающего. Он только что доставил на базу улов, оставив в море свою бригаду с Адамом.
— Слушай, товарищ Прециосу, — начал рыбак. — Знаешь, о чем я думаю? Нельзя ли нам тоже участвовать на заседаниях? Речь идет, конечно, о членах партии. Мы здесь из разных сел, и каждый числится в своей сельской первичной организации, но живет-то рыбак, черт возьми, больше в море, чем на суше. Вот и выходит, что мы к партийной жизни вроде как непричастны. Хорошо это? Мне кажется, что плохо.
Высокий, худощавый, со своей неизменной прилипшей к губе папиросой Прециосу посмотрел на него туманным, непонимающим взглядом. Но Лука не унимался.
— Думается мне, что мы, коммунисты, должны обязательно участвовать на всех партийных собраниях, которые бывают на судне. А иногда следует приглашать и кое-кого из беспартийных. У нас в бригадах немало хороших людей, которые многому могли бы научиться на этих собраниях. В единоличном порядке многому не научишься, а они интересуются, хотят обо всем новые понятия получить…
— Кто такие? — спросил Прециосу.
— Да вот, например, Емельян Романов, Косма из его бригады, старшина куттера Павелика, Сулейман… Я один человек десять знаю. Ты с ними не беседовал; поговори — сам увидишь, что за люди…
Последняя фраза задела Прециосу за живое. То, что он никогда не беседовал с рыбаками, было совершенно верно, но ему не нравилось, когда на это указывали ему другие. К тому же он был убежден, что беседовать с рыбаками вовсе не его дело.