— Меня тоже соусом ошпарило! Я спасал! — оправдывался матрос.
— Ты лучше скажи, что ты делал на заводе? — кричала товарищ Митя. — К девушкам приставал, а?
— Так его, тетя Митя! — поддакивал Емельян, научившийся называть ее «тетей Митей» от заводских девушек. — Как следует его, чтобы другой раз знал!
Косма, занятый взвешиванием большой белуги, посмотрел через плечо на Маргариту, которую вели наверх к фельдшерице на перевязку. Она была вся красная от слез, но Косма равнодушно отвернулся и продолжал взвешивать рыбу.
— Эй, вы там! Кончили? — нетерпеливо крикнул Емельян, занося ногу через планшир.
За ним последовал Ермолай. С верхней палубы сбежал по трапу Адам Жора.
— На промысел? — участливо поинтересовался инструктор. Сидя верхом на планшире, рыбаки смущенно переглянулись, потом, все одновременно сделав одно и то же движение, перекинули ногу и исчезли за бортом. Но Адам перегнулся через планшир и крикнул им вдогонку:
— В буфет наведывайтесь, не забывайте!
Висевшие на штормтрапе и готовые спрыгнуть на куттер Емельян с Ермолаем подняли угрюмые лица.
— Ладно… Скупердяй! — первым откликнулся Ермолай, который ни на кого не мог долго сердиться.
Уже на куттере, ударив себя кулаком в богатырскую грудь, он признался Емельяну:
— Вот он где у меня!.. В самом сердце!
— Неужто и он? С каких же это пор?
— С тех пор как за лодками ходили. Это, брат, настоящий человек — молодец!
Немного погодя, держась за такелаж, чтобы не свалиться с бешено прыгавшего на волнах куттера и глядя на своих подручных, которые все четверо одновременно спускались по штормтрапу. Ермолай задумчиво прибавил:
— Не знаю только, за что он на водку ополчился…
Мертвая зыбь то мягко поднимала, то снова опускала стоявшие поодаль от куттера лодки. Усталые рыбаки, прогребшие целый день по неспокойному морю, отдыхали. С запада дул прохладный ветер. Там, над потемневшим морем, садилось солнце.
Косма с Емельяном были одни в лодке. Емельян точил нож; Косма сидел на дне, упершись спиной в шпангоуты и локтями в край лодки, и смотрел на необыкновенно ясное вечернее небо. Его загорелое, небритое лицо освещалось догоравшей зарей. Лицо Емельяна было в тени. Вокруг них с жалобным криком носились чайки. Слышался шум разбивавшихся гребней. В волнах появилась и тотчас исчезла черная, блестящая спина дельфина. Чайки тоже улетели, и осталась бескрайняя водная пустыня. В соседних двух лодках люди, наверно, уже спали или не спеша что-нибудь чинили.
Кончив точить нож, Емельян сунул его за голенище.
— Давай я тебе тоже наточу, — предложил он Косме.
Ему пришлось повторить свои слова два раза, пока парень его расслышал. Наконец, Косма вздрогнул, и его затерявшийся взгляд прояснился.
— Нож? Зачем?
— Дай я его тебе отточу.
Косма подал нож. Емельян принялся его точить:
— Подождать бы нам с тобой лучше, пока на пароход вернемся, там у них точило есть…
Косма не отвечал, неподвижно глядя куда-то вдаль.
— Да это не твой! — удивился Емельян, заметив, что нож, который он точил, не тот, который был прежде у Космы. — Что ты со своим сделал?
— Потерял…
— Как так потерял? — машинально спросил Емельян, усердно оттачивая нож.
— Потерял и кончено, — сердито ответил парень, пожимая плечами. — Чего пристал?
— Да я так спросил. Что с тобой?
Косма не отвечал. Наступило молчание. Емельян не обратил особого внимания на грубость своего помощника, привыкнув за последнее время видеть его мрачным и постоянно чем-то огорченным.
Парень за последнее время действительно сильно изменился. От прежнего безмятежного спокойствия его не оставалось и следа. Даже на догоравшую в бледном небе зарю он смотрел почти с ненавистью.
— Дядя Емельян… — неожиданно произнес он после долгого молчания.
— Чего тебе?
Тяжко мне…
Емельян поднял голову:
— Отчего, братец?
— Тяжко мне…
— Что так?
Косма вздохнул:
— Полюбилась мне одна, — пробормотал он.
Емельян молчал, ожидая продолжения.
— Полюбилась она мне, а на меня и смотреть не желает… Да хоть бы и смотрела, теперь мне она словно и не нужна…
— Как же это так? — спросил Емельян.
— Сам не знаю… Словно она мне больше и не нравится… Приди она ко мне, я бы ее, конечно, принял, а потом сказал бы: ступай на все четыре сторонушки, лишь бы я тебя не видел, лишь бы я о тебе ничего не слышал!
Помолчав, он продолжал:
— Так бы ей и сказал: не нуждаюсь, мол, в тебе, смотреть мне на тебя тошно!