Емельян долго думал, потом сказал:
— Это, братец, любовь. Откуда девка? С парохода? Как звать?
— Зачем тебе? Не все ль тебе равно?
— Стой, дурень, так нельзя, — спокойно произнес Емельян, вовсе не обидевшись. — Ты мне толком объясни, чтобы я понял.
— Что объяснить-то, я сам ничего не понимаю! — воскликнул Косма. — Когда я один, или когда вы, случится, спите, я все о ней думаю — о такой, какой она раньше была, не теперь — и такая мне приходит охота что-нибудь изорвать, истоптать, изломать… Не могу, — прибавил он, немного погодя. — Ничего не могу…
Косма смолк. Емельян продолжал точить нож. Немного погодя парень заговорил снова:
— Научи меня, что делать. Ты человек старый, опытный. Как мне быть?
Емельян не отвечал.
— Если бы, скажем, я ее полюбовника убил… так и то, мне думается, покоя бы не было. Может, еще хуже бы стало…
Емельян отложил нож в сторону:
— Как так человека убить? С ума ты сошел, что ли?
Косма молчал.
— За то, значит, что ты девке не полюбился, человека зарезать? Да что он, твой, что ли?
Косма мрачно молчал. Емельяну стало его жалко.
— Ничего тут не поделаешь, — сказал он подумав. — Терпеть надо… Пройдет…
— Не пройдет, — уверенно пробормотал Косма. — Знаю, что не пройдет.
Емельян с сомнением посмотрел на своего помощника:
— Ты терпи. Потом увидим. Я думаю, пройдет.
Косма только вздохнул. Оба они сидели, прислонившись к шпангоутам, лицом к закату. Их ласково качала зыбь, хлюпая у просмоленных бортов лодки. Над тем местом, где зашло солнце, небо было окрашено в мягкие, теплые, ласковые оранжевые тона. Выше оно было ярко-синим, как глазурь. Над самым горизонтом — там, где только что зашло солнце — начинались три длинные красно-оранжевые полосы — три гигантских луча, — пересекавшие все небо. Средняя полоса проходила по зениту, другие две — по правую и левую сторону небосвода, теряясь где-то вдали. Они были так длинны, что казались проложенными по небу дорогами из негорящего и негреющего пламени, разделенными полосами голубой, сверкающей глазури.
Косма поднял руку. В этом фантастическом освещении она казалась золотисто-желтой, выкованной из драгоценного металла, из чистого золота. Он поглядел на Емельяна и, не опуская руки, удивленно сказал:
— Солнце!
Емельян не ответил. Косма взглянул еще раз на свою руку и опустил ее. Потом подумал и встал. Емельян последовал его примеру и оба, стоя лицом к западу, долго смотрели на волшебную панораму заката. Потом снова опустились на врезавшиеся в их спины шпангоуты. Оба молчали, укачиваемые морем.
Было уже совсем поздно, когда Косма вздохнул и улыбнулся.
— Прошло, — пробормотал он, все еще глядя на запад.
— Я тебе говорил, что пройдет, — сказал Емельян.
Еще позднее старший механик «Октябрьской звезды» поднялся из машинного отделения подышать свежим воздухом. На палубе у правого борта, где из-за ветра никого не было, он остановился, выпятив живот и заложив руки за спину, и стал смотреть, как восходят, поднимаясь из моря, звезды.
Из-за угла надстройки появилась какая-то тень и уселась на люк. Старик, негодуя, что нарушили его одиночество, принялся разгуливать по палубе.
Ходил он на своих резиновых подошвах совершенно бесшумно. К тому же с моря, словно вырываясь оттуда, где над горизонтом, среди созвездий, уже горел багровым светом Юпитер, дул свежий ветер, а с другой стороны, через открытую дверь входного люка машинного отделения, шумел и свистел валивший оттуда пар.
Дойдя до люка, на котором сидела смутно различавшаяся в темноте фигура, старик остановился. Фигура оказалась девушкой в спецовке с засученными рукавами и штанами, сидела она скорчившись, уперев локти в колени и спрятав в ладонях голову, и горько плакала, думая, наверно, что никто ее не видит. Старший механик бесшумно опустился на люк около нее.
— Что с тобой? — спросил он, помолчав.
Девушка вздрогнула и испуганно вскинула голову, но, узнав Стягу, принялась, вздыхая и всхлипывая, утирать себе нос.
— Что с тобой? — повторил старик. — Что случилось?
— Так… Ничего…
— Чего же ты ревешь?
— Не знаю…
— Что за глупости? Как так не знаешь? Скажи лучше в чем дело… Ну же, говори…
Он обнял ее за плечи.
— Говори: чего плачешь?
— Не знаю… тошно мне… горько…
— Что так? — участливо спросил старик.
Позавчера и даже еще вчера он сказал бы на это другое. Он сказал бы: «Пустяки! Делать тебе нечего, вот ты и ревешь. Поди-ка на завод помой полы, вот из тебя вся дурь и выйдет…» Но сегодня он просто спросил: