— Хорошо бы теперь глотнуть цуйки, — со вздохом сказал Ермолай.
— Кто ж виноват, что ты глуп! — проворчал Симион.
— Опять начинаете? — сказал Тихон.
Он уже думал, что Ермолай готов отказаться от своей затеи, но не тут то было.
— Что ж? Продадим половину скумбрии, другой наживим наши крючки — и готово.
— Ермолай!
— Молчи, а то по роже заеду, — пригрозил Симион Тихону.
Прошел час. Никем не управляемая лодка колыхалась на ленивой волне. Ермолай, мурлыкая песенку, блаженно глядел в небо. Симион сосредоточенно, напряженно думал все о том же, что уже давно, дни и ночи, занимало все его мысли; Тихон, слабый на вино, был не менее пьян, чем остальные. Они продали целую корзину мелкой скумбрии — все, что у них было — и выпили три бутылки цуйки: Ермолай полторы, Симион одну, Тихон — полбутылки. Ермолай, находившийся в блаженном состоянии, чувствовал безмерную любовь ко всему человечеству. Оглядев мутными глазами Симиона и заметив его уныние, он проникся к нему жалостью и принялся утешать:
— Брось, Симион! Все равно этому горю никак не поможешь — жизнь! Ты что хотел? Силой ее удержать? — Нельзя! Ты, Симион, собака, и взял ее обманом; потому, по-настоящему, она за тобой оставаться не обязана. А он человек хороший; отчаянный, но хороший и имеет полное право ее у тебя забрать. Убиваться тебе о ней нечего. Хоть и сволочь ты, Симион, а я тебя все-таки люблю, здесь ты у меня, в самом сердце…
Он ударил себя кулаком в грудь и полез целоваться. Симион вздрогнул, побледнел и с такой силой ударил Ермолая по лицу, что тот грохнулся навзничь на дно лодки.
— Убью! — взревел Симион, глядя на Ермолая ошалелыми глазами, и полез за ножом.
Ермолай поднялся и, схватив его одной рукой за горло, другой с размаха ударил по виску. Тихон бросился их разнимать. Ермолай, одним ударом кулака по лбу, выкинул его за борт. Симион, оправившись, снова взялся за нож. Ермолай ударил его несколько раз подряд. Симион вцепился ему в горло и принялся душить. Несмотря на свою бычачью шею, старшина уже посинел и выпучил глаза, но извернулся и больно ударил противника ногой в живот. Симион полетел в воду. Ермолай остался один в лодке и торжествующе захохотал, держась за свой толстый живот. При виде этих двух врагов, тщетно пытавшихся попасть обратно в лодку и барахтавшихся в воде с вытаращенными глазами, что делало их похожими на лягушек, им овладела безумная веселость. Схватив весло, он стал баловаться, стараясь ударить их по темени или удержать под водой. Попытки Симиона и Тихона уберечься от ударов только увеличивали восторг пьяного Ермолая; особенно веселили его их старания ухватить весло руками. Победитель ловко маневрировал этим веслом, то отводя его ровно настолько, чтобы они не могли до него дотянуться, то хлопая их лопастью по башке. Тихон, который был менее пьян, чем Симион, раньше него сообразил, что эта игра могла продолжаться очень долго и стал звать на помощь.
Вскоре обе лодки, в которых разместилась вся бригада Луки Георге, уже неслись полным ходом к месту происшествия. Одной из них управлял сам Лука, другой — Адам Жора. Гребцы ёкали от натуги, весла скрипели, вспенивая воду. Первым подошел Лука и с такой силой ударил носом в лодку Ермолая, что тот хлопнулся на банку, потом вскочил и пустил свое весло колесом по воздуху, угрожая размозжить голову каждому, кто осмелился бы к нему приблизиться. Адам задержался, чтобы вытащить из воды Тихона и Симиона, и крикнул Ермолаю перестать, но в этот миг Лука прыгнул к Ермолаю в лодку и ударил его по затылку. Ермолай закачался и опустил весло, которое сейчас же вырвал у него Лука.
— Ты что? — обиделся Ермолай. — Чего дерешься, а? Какой ты после этого коммунист, если рукам волю даешь?
Он, казалось, готов был заплакать от обиды и возмущения.
— По-твоему, если я коммунист, так должен смотреть, как ты будешь убивать своих товарищей? — возмутился Лука. — Разве они не такие же рыбаки, как ты? Из-за чего это вы поссорились?
Но Ермолай, как ни старался, так и не мог вспомнить, с чего у них началось. Это сильно его смутило.
— Я виноват! — кричал он в припадке раскаяния. — Простите меня, братцы! Давайте мириться!
Он обнял избитых, мокрых, обалдевших от драки и продолжительного купания Симиона и Тихона и принялся их целовать, несмотря на их отчаянную ругань. Это было так смешно, что остальные не выдержали и рассмеялись. У Ермолая рот, усы, борода — все было в крови от первого удара Симиона, так что, целуя своих бывших противников, он основательно их испачкал.
Вид окровавленных товарищей еще более разжалобил Ермолая и еще более развеселил присутствующих. Через час все трое снова работали, насаживая крючки занятой скумбрией. Ермолай был грустен; Симион, избегавший смотреть в глаза Адаму, вел себя с напускным спокойствием; Тихона одолевал сон.