Симион всякий раз, когда возвращался с уловом, нарочно прогуливался по палубе, поджидая брата. Тот, как бы случайно, выходил ему навстречу. Обменявшись короткими фразами, они с самым безразличным видом расходились. Оба сильно напоминали скрытного, равнодушного ко всему на свете Евтея Данилова — у обоих, так же как у отца, были непроницаемые, словно вытесанные из камня лица.
— Я с ними говорил, — доносил брату Симион, — толковал им, что ты — парень дельный, живой, и опять же свой природный рыбак, даниловский…
— Это ты нашим, даниловским, дурак, говорил? — бормотал сквозь зубы Прикоп.
— Ну ясно, я дурак — тебя одного маменька умником родила! Да с даниловскими об этом и вовсе разговаривать не стоит. Эти голодранцы нас не очень-то долюбливают… Я больше сулинских обрабатывал — они с нашими да со свынтугеоргиевскими не ладят…
Прикоп, который всячески избегал, чтобы его видели с братом, молча удалялся. Большинство рыбаков, членов партии, были как раз даниловские — те, на которых Симион не мог иметь никакого влияния… «Всем мил не будешь, — старался успокоить себя Прикоп. — На то и борьба, чтобы было два лагеря». По вечерам они сходились с Прециосу, советовались, призывали Лае.
Никогда еще Прециосу не казался Прикопу таким глупцом, таким простофилей. Лае он начинал побаиваться: слишком уж тот обнаглел, слишком бесцеремонно хлопал его по плечу.
— Ты, брат, не беспокойся, — говорил в таких случаях лебедчик, — мы им покажем… Скажи лучше: кого в бюро вместо Продана выбирать? А?
Наконец из Констанцы пришел давно ожидаемый сейнер с материалами для консервного завода. Их доставил Спиру Василиу — исхудалый, осунувшийся, с глубоко запавшими глазами. Говорил он с какой-то напряженной, нервной, болезненной веселостью. Вместе с ним на том же сейнере прибыл Адам Жора с командировкой от областного комитета партии. Он тотчас же заперся с Прециосу и проговорил с ним целых два часа. Они, очевидно, подготавливали общее собрание. Прикопа и Продана должны были пригласить на это совещание позднее. В ожидании, что его позовут, Прикоп прогуливался по только что надраенной и еще мокрой палубе и сгорал от волнения и нетерпения. Рыбаки из пришедших с уловом бригад обступили Емельяна Романова. Оттуда то и дело доносились оглушительные взрывы хохота. Прикоп, состроив улыбку, подошел к их кружку.
— Ты думаешь, я тебя не знаю? — кричал Емельян, издеваясь, по своему обыкновению, над Ермолаем. — Ты из Переправы! Слушайте, братцы-товарищи! Знаете, что это за село Переправа и какие там люди? Умора! Не дай бог! В настоящем селе посреди что бывает?
Рыбаки переглянулись.
— Народный совет! — догадался один.
— Партком! — попробовал другой.
— Церковь… — неуверенно пробормотал третий.
— В прежние времена кабак стоял, — вспомнил Ермолай.
— Ты молчи, ты — из Переправы!
— Да нет, — смущенно оправдывался Ермолай.
— Как нет! У них, товарищи, посреди села не народный совет, не партком, а карусель! Знаете, какие на ярмарках бывают — с лошадками!.. Вот что у них! Нечего сказать, молодцы! Потому ты таким чудаком и вышел!
— Чем же я чудак? — добродушно протестовал Ермолай. — Хватит врать-то! Будто сам не знаешь, что я даниловский! С тобой, стало быть, из одного села!
— Ага! — не унимался Емельян. — Даниловский! Значит, про колокол знаешь.
— Конечно, знаю — как не знать? — еще более смутился Ермолай.
— Тогда рассказывай!
— Не хочу! — заупрямился Ермолай.
Емельян обвел взглядом рыбаков и начал:
— Не рассказываешь, потому что не знаешь. Вот я тебя на чистую воду и вывел, вот и оказалось, что ты из Переправы! Ну, ладно, братья, раз он не хочет, так я сам расскажу вам про колокол. Когда, в 1916 году, здесь были немцы, они во всех церквах отбирали колокола — пушки лили. Наши, однако, даниловские, решили свой колокол не отдавать: тот, знаете, большой, который нам еще русский генерал пожертвовал… забыл, как звать… А может и сама царица Екатерина… Кто из них наверное, не помню, но желаю им здравствовать, если они, конечно, с тех пор не померли. Как бы там ни было, а колокола этого мы так и не дали. «Однако, — думаем, — как с ним быть? Куда его от немцев спрятать?» Придумали — в озере утопить, а как немцы уйдут, так, значит, вытащить.