Страстность его тона подхлестнула, взволновала слушателей. Прикоп вскочил, как ужаленный.
— Товарищи! — завопил он. — У меня этого и в мыслях не было! Товарищ Жора хочет выставить меня агентом империалистов… орудием миллиардеров! Я простой матрос, товарищи, всю жизнь был простым матросом!
Он был страшно испуган. По кают-компании пробежал возбужденный ропот. Поднялся боцман Мариникэ:
— Товарищ Жора, — начал он сдержанно. — Мы не можем сказать о нем, что он враг…
Адаму в эту минуту вспомнились такие вещи, о которых он не сумел бы рассказать никому: тюрьма, удушливая вонь камеры, вши, потом пыльная сельская улица и полуразрушенная хата под ветлами, заросшая крапивой и подорожником, окна, из которых росла повилика… «Бабушка Аксинья? — она померла. Сын ее тоже помер в тюрьме…» — вспомнились слова ребят.
В рядах зашевелились. Высокий рыбак с остроконечной бородой, как писали на старых иконах, встал и заговорил басом, словно из пустой бочки:
— Брат Прикопа, Симион Данилов, обходил бригады и уговаривал рыбаков не трогать Прикопа на собрании… Тебе это известно, Прикоп?
— Нет! Ничего мне не известно! — крикнул Прикоп.
Он находился в состоянии крайнего возбуждения и, вставая, потянул обеими руками за рубаху — словно собираясь разорвать ее на груди:
— Товарищи! Верьте мне… я… от чистого сердца…
— Конкретнее, — холодно заметил делегат обкома, — Говорите конкретнее.
Тяжело дышавший Адам закрыл лицо ладонями, облокотился на стол и долго сидел без движения. «Бабушка Аксинья? — она померла…» — ответил ему тогда одни из игравших на пыльной улице мальчиков. А Ульяна? Как она сказала ему: «Я не могу больше, Адам… не могу…»
Когда он немного успокоился и отнял руки от глаз, уже начались предложения кандидатов для бюро новой парторганизации. Назвали Луку Георге. Никто не возражал. Потом Продана. Встали — один рыбак и один механик: почему Продан молчал, не доводил всего, что знал, до сведения обкома? Предложили боцмана Маринику. Лае — нахальный и ничем, по глупости, не смущавшийся — высказался против. Предложение поставили на голосование и Маринику выбрали. Кроме него выбрали заведующую консервным заводом, Николау и одного рыбака из бригады Романова.
Когда собрание закрылось, делегат областного комитета партии передал Адаму записку: «Анкета кадров о Данилове и Прециосу. Согласны?»
— Я давно уже говорил в обкоме, что без анкеты не обойдется… — шепотом ответил Адам.
Он откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул.
XLI
Когда Прикоп выходил из кают-компании, его трясло, как в лихорадке. Даже походка у него отяжелела, словно он постарел на десять лет, с тех пор как началось это собрание. Медленно переставляя ноги со ступеньки на ступеньку, он поднялся по трапу на палубу. Кто-то, тяжело дыша, шел за ним но пятам. Прикоп знал, что это Прециосу. Пройдя мимо разговаривавших в темноте рыбаков, они очутились на палубе, где никого кроме них не было. Прикоп чувствовал страшную усталость. Он знал, что не заснет, знал, что продумает всю ночь об угрожающих ему опасностях, о полном неизвестности будущем, о возможностях защиты. Но все это напрасно. Он ничего не придумает, не найдет никакого выхода, потому что его уставшая после собрания голова плохо работает. И все-таки он будет думать и мучиться всю ночь. Прикоп остро почувствовал свое одиночество. Раньше у него еще бывали приятели. Но вот уже много лет, как никого больше не было. Он постарел, стал каверзным, опасным интриганом. Он обманул на своем веку слишком много людей и сам бывал слишком часто обманут, а потому никому больше не верил. Теперь он был готов расстаться с Прециосу, единственным человеком на корабле, с которым его еще связывали общие интересы, общие планы; единственный человек, с которым он часто и подолгу беседовал, которого он сбивал с толку своей болтовней, своими мыслями, подчас слишком смелыми для Прециосу. А теперь этот Прециосу оказался тряпкой… Трусом и тряпкой. Проходя мимо него, Прикоп отодвинулся к самой стенке, лишь бы не коснуться этого человека, который был ему противен. Прошел и исчез в темноте.
Прециосу посмотрел ему вслед и чуть было не побежал за ним, но раздумал — это было опасно. Он прошел в свою каюту и заперся с твердым намерением напиться.
Все были уверены, что Прикопу с Прециосу не миновать анкеты отдела кадров. Никто этого не говорил, но каждый чувствовал, что так должно быть, и очень удивился бы, если бы анкеты не было. Никто с ними больше не говорил и никто их не боялся: о них открыто рассуждали в их присутствии, словно их вовсе не существовало.