На море опустились сумерки. Лиловая дымка на горизонте стала пепельно-серой, ее пересекли длинные пурпуровые полосы. Вода, в которой они отражались, сверкала пурпуровым зеркалом. Воздух был тих, неподвижен. Обогнув с кормы «Октябрьскую звезду», к ней подошло, скользя вдоль ее левого борта, красивое, стройное судно.
— А вот и «Филимон Сырбу» с коробками! — крикнул Николау с командного мостика. Все бросились к борту — смотреть, как сейнер медленно приблизится к пароходу, как его команда бросит грушу, как потом он пришвартуется к «Октябрьской звезде».
Вскоре на баке загремели лебедки, и команда сейнера стала подносить ящики с пустыми блестящими коробками для консервов. Константин включил прожектор на левом борту, и было слышно, как он распоряжается приемкой груза.
Старший механик все еще сидел на люке и глядел вдаль. Из всех его слушателей остался один Прикоп, по-прежнему стоявший поблизости, прислонившись к переборке. Старик находился в глубоком раздумье и, казалось, вовсе не замечал Данилова. Но вдруг повернулся и, рассмеявшись, спросил:
— А ты, верно, боялся, что я возьму да и скажу, кто был этот самый масленщик?
Прикоп достал из кармана платок, вытер им лицо и пожал плечами:
— Чего мне бояться? — сказал он, со страшным напряжением выговаривая слова.
— Врешь… боялся…
Прикоп быстро оглянулся и шагнул к старшему механику. Тот ухватился за поручни трапа, ведущего в машинное отделение.
— Смотри, не пытайся перекинуть меня за борт, иначе тебе не сдобровать, — предупредил старик. — Слушай, Прикоп, я дам тебе хороший совет: убирайся ты отсюда подобру-поздорову. Спишись на берег. Мне не хотелось бы трогать человека, который был со мной на «Арабелле». Но я хорошо помню, как в Гамбурге, когда пырнули ножом Мареша и он приполз к тебе чуть живой, ты его к себе не пустил. С тобой была девка, и ты не пожелал беспокоиться. А помнишь, как ты зарезал датчанина на Мальте? Ты сволочь, Прикоп, — сказал он, не повышая голоса и словно сообщая ему что-то по секрету. — Ты отъявленная сволочь. Убирайся отсюда ко всем чертям. Даю тебе месяц, чтобы устроиться на другую службу. Если не послушаешься, я расскажу про тебя твоим коммунистам, и ни один черт тебе не поможет!
Прикоп молчал, судорожно сжимая зубы.
— Понял? А теперь ступай к чертовой матери! — без всякой злобы докончил старик.
Прикоп яростно выругался сквозь стиснутые зубы и пошел прочь. В его голосе звучало бешенство и отчаяние.
Одним из первых последствий партийного собрания явилось предложение выбрать другого председателя профсоюза, а именно Продана. Этого потребовал прибывший из Констанцы инструктор профсоюза. Созвали профсоюзное собрание, на котором Маргарита Киву пожаловалась, что к ней приставал Прециосу, и кинула в физиономию Прикопу полученную ею по его настоянию премию.
— Знаю я, зачем ты мне ее выдал! — кричала она. — За своего дружка Прециосу хлопотал! Разве я лучше других работала?
Она заплакала. Прикоп, которому стыдно было глядеть людям в глаза, поспешил нагнуться, чтобы подобрать деньги.
На том же собрании рыбаки горько жаловались на тот отдел треста, где хозяйничал Спиру Василиу: бригады, в которых недоставало людей, месяцами не пополнялись, месяцами флотилия не получала нужных материалов. Инструктор профсоюза все это записал и послал радиограмму в трест. Начальник рыболовной флотилии вызвал к себе Спиру Василиу.
— Такие служащие, как вы, мне не нужны, — сказал он, объяснив, в чем дело. — Если вы не способны справляться со своими обязанностями, то с завтрашнего дня можете не являться на службу.
— Как прикажете, — покорно проговорил Спиру.
— Вы свободны.
— Честь имею кланяться, — пробормотал Спиру Василиу и, на цыпочках выбравшись из кабинета, тихонько прикрыл за собой дверь.
Когда-то он был старшим помощником капитана на «Арабелле Робертсон», когда-то у него было много денег, когда-то он был красавцем и молодцом и самоуверенно покрикивал на барменов, матросов, комиссионеров, проституток. Но тот Спиру Василиу умер. Его больше не существовало.
XLII
За последнее время Спиру Василиу похудел и осунулся. Глаза его, из-за бессонных ночей, горели странным, болезненным блеском, сердце глодало ни на минуту не оставлявшее его беспокойство. Он до сих пор не знал, выйдет ли за него Анджелика. Во всяком случае уверенности в этом не было. Он даже не знал наверное, любит ли она его. Бывали дни, когда счастье казалось ему возможным и даже близким. Это случалось, когда Анджелика бывала к нему ласкова, хотя сдержанность и некоторая таинственность никогда ее не покидали. На следующий день все менялось: девушка держалась как чужая и бывала с ним холодна, насмешлива и казалась даже неприятной.