— Что такое? Кто там?
— Я, дядя Тасули, я — Спиру! Откройте!
Господин Зарифу пропустил его вперед и пошел за ним, шлепая ночными туфлями. Он был в пижаме.
— Вы не забыли запереть? — спросил Спиру, нагибаясь к его уху.
— Что? — не понял Зарифу, удивляясь произошедшей в Спиру перемене, его неестественно блестевшим глазам, всему его преобразившемуся от радостного возбуждения облику.
— Дверь! Дверь, конечно! Вы ее заперли?
Не дожидаясь ответа, Спиру вернулся в переднюю и попробовал дверь. Она оказалась запертой. Он отдернул шторку и посмотрел на улицу. Там никого не было. Спиру повернулся к Зарифу и схватил его за тощие плечи:
— Есть пароход! Уходим!
Старик опять не понял и что-то промычал, а Спиру, задыхаясь от волнения, нервно смеясь и тыкая его пальцем в худые ребра, принялся шепотом рассказывать новости.
— Вы понимаете, что это значит? Понимаете?
Сморщенное личико господина Зарифу вдруг озарилось блаженной улыбкой; Спиру еще раз ткнул его пальцем в ребра; Зарифу стало щекотно, он слабо захихикал, схватил Спиру за руки и пустился с ним в какой-то смешной, несуразный пляс.
— Уезжаем, уезжаем, — повторяли оба, заливаясь смехом.
Наконец старик увлек гостя в комнату Анджелики. Смешанный запах дешевых духов и молодого тела опьяняюще подействовал на Спиру. Теперь только почувствовав усталость от всего пережитого за этот вечер, он прислонился к дверному косяку и долго стоял в полузабытье, не слыша ни того, что Зарифу объяснял девушке, ни ее ответов. Он очнулся только тогда, когда старик, хрипло хихикая, взял его за рукав и вытолкнул за дверь:
— Ступай, ступай… кавалерам не место в девичьей спальне, да еще среди ночи…
Пожелав покойной ночи Анджелике и наказав молчать — «Смотри, чтобы никто ничего не узнал, папа ведь знает, что его дочка умеет держать язычок за зубами…» — Зарифу прикрыл за собою дверь и на радостях обнял Спиру:
— Ты мне все равно, что сын родной, — бормотал он надтреснутым от волнения голосом, целуя его в обе щеки. — У меня не было детей, кроме Анджелики. Теперь вас у меня двое.
Он нежно гладил его по голове, хотя она была почти совсем лысая. К тому же между Зарифу, которому было под шестьдесят, и Спиру, которому было лет сорок пять — сорок шесть, не было разницы в целое поколение. Но Спиру, разомлевший от усталости и одурманенный запахом Анджеликиной комнаты, не сопротивлялся ласкам названного тестя.
Между тем, Прикоп стоял у причалов и дожидался куттера, который должен был доставить его на «Октябрьскую звезду». «Ну и умница этот Василиу! — думал он. — Видно, голова у буржуев все-таки лучше нашего работает… Надо будет повторить все, что он говорил, Силе… Пьяница Прециосу и Лае будут нам полезны. Надо будет найти еще одного. Четверо вооруженных и решительно действующих людей без труда завладеют судном…»
Он заранее предвкушал, как они расправятся с Адамом. Мысль об этом доставляла ему острое наслаждение — такое, какого он давно уже не испытывал. Жгучая жажда мести будет, наконец, утолена…
XLIII
За трое суток до очередного выхода в море Адам Жора так энергично взялся за свои дела, что закончил все раньше срока, и полтора дня осталось всецело в его распоряжении. К обеду все было приведено в порядок и оказалось, что еще можно успеть на автобус, ходивший между городом и Даниловкой. Машина, безжалостно встряхивая потных пассажиров, быстро неслась по белому, словно усыпанному толченым мелом шоссе, между выгоревшими суглинистыми полями и желтым пляжем, за которым начиналось синее, сверкающее море. Спутниками Адама были крестьяне в соломенных шляпах, женщины в платках, татарка в лиловых шароварах, лохматые трактористы в промасленных спецовках. У одного из них была пастушья дудка, на которой он до самого Алибунара, где ему нужно было сходить, наигрывал дойны добруджских чабанов. В Алибунаре, на краю шоссе, стояли три серых от пыли трактора. Пятеро парней поджидали тракториста с дудкой. После Алибунара шоссе отдалилось от моря и пошло по степи, среди курганов. На макушке одного из них сидел ястреб. Крестьяне крикнули на него, высунувшись из окна автобуса, и хищник, редко взмахивая крыльями, полетел прочь.
Немного далее дорога снова приблизилась к морю, и снова почувствовался крепкий запах гнившей морской травы, коричневой грядой лежавшей вдоль пляжа.