— Нету… Да, кажется, и не могу я рожать…
— Ну, идем, — ласково сказал Адам.
Но Ульяна настояла на том, чтобы зайти проститься к жене Емельяна. Низко поклонившись подруге, она поцеловала ее, поблагодарила за хлеб-соль и объявила, что бросает Симиона и выходит за Адама. Попрощавшись с хозяйкой, они пошли. Проходя мимо места, где когда-то стояла хата, в которой он вырос, Адам заметил, что ее стены совсем развалились: еще немного — и они сравняются с землей. Миновав памятное место, Адам оглянулся, потом решительно двинулся вперед.
Крестьяне на телегах, шоферы на грузовиках, турки на своих осликах, проезжавшие в тот день по шоссе, которое ведет из Даниловки в Констанцу, то приближаясь к берегу моря, то отходя от него, могли видеть двух путников, ни на кого не обращавших внимания и имевших такой вид, будто на свете никого, кроме них, не существует. Это были высокий, плечистый мужчина со строгим лицом и стройная женщина с замечательно ясными, светлыми и чистыми глазами. Они были чем-то похожи друг на друга, так что их легко можно было принять за брата и сестру. Но их об этом никто не спрашивал: телеги, стуча, проходили дальше; гудя и поднимая облака пыли, проносились и быстро исчезали за горизонтом грузовики; турки, не поворачивая головы, проезжали мимо на своих осликах.
А Адам с Ульяной все шли и шли, крепко держась за руку. Справа от них было море, слева — желтые, как мех степного суслика, пологие холмы. Ветер крутил вокруг них подорожную пыль, море торжественно гудело в ушах, солнце грело и ласкало их золотыми лучами заката. А они все шли. Настал тихий вечер, на степь опустился лиловый сумрак, море оделось во все оттенки пурпура, в небе долго, неподвижным пламенем, догорала вечерняя заря. Шелестели высохшие травы, завели свою музыку кузнечики, будто кто-то тер друг о друга сухие костяшки и в то же время щипал струну из тонкой серебряной проволоки. Стемнело, а они все еще шагали по мягкой пыли шоссе. Над ними, в ночном небе, огромными бриллиантовыми диадемами загорелись созвездия. Ночь выдалась светлая и теплая, мягкий морской воздух был напоен чистыми, дикими ароматами полыни, мяты, пахнувшей лимоном мелиссы.
Адам решил не прикасаться к Ульяне, пока они не станут мужем и женой. Но он явно переоценивал свои силы и теперь сам не знал, что будет делать в следующую минуту. Не выпуская ее руки, он осторожно увлек ее за собою в степь. Под их ногами сухие травы запахли еще сильней. Они подошли к подножию большого кургана, спугнув что-то испуганно зашелестевшее при их приближении — не то перепелку, не то полевую мышь. Адам уложил Ульяну на еще теплую после дневного зноя землю, лег рядом с ней и обнял ее.
Кругом на все лады стрекотали сотни тысяч кузнечиков, и казалось, что это пела сама нагретая солнцем земля. Их песня, то нарастала, то затихала, как дыхание этой волшебной ночи. Показавшись из-за кургана, над пустынной степью взошла луна, сначала красная от стоявшей над Добруджей пыли, потом желтая, как сотовый мед. В залитой ее светом степи стало видно каждую былинку. Темно было лишь по ту сторону кургана, там, где лежа в густой тени, на теплой, пахнущей полынью земле, тихо стонала и охала Ульяна. Но стонала она и охала не от боли…
По ту сторону шоссе все так же ревело море.
Было уже совсем поздно, когда Адам, откинув ей голову, стал гладить Ульяну по лицу. Ее кожа под его жесткими, огрубевшими пальцами казалась ему нежной, как щека ребенка. Но у него все еще оставалось чувство неудовлетворенности, словно ему все еще чего-то не хватало. Он снова обнял Ульяну, снова больно, чуть не до крови, прижал ее губы своими и зашептал, задыхаясь от страсти:
— Что мне с тобой делать! Так бы и зацеловал!
Он с такой силой прижал ее к себе, что она вскрикнула от боли. Но ему и этого было мало: он не знал еще, что даже самое острое наслаждение не могло дать ему полного удовлетворения, совершенно так же, как морская вода не может утолить жажды.
XLIV
Спиру Василиу вот уже две ночи, как не смыкал глаз. Заснуть не было никакой возможности. Стоило ему лечь, как что-то сейчас же заставляло его вскакивать и, сидя в кровати, он с величайшим напряжением ждал, чтобы остановившееся, как ему казалось, время сдвинулось с мертвой точки. Но время, как нарочно, остановилось. Ничего не происходило. Стоявший у его изголовья жестяной будильник двигался, по его мнению, с черепашьей медлительностью и звонил слишком редко. С улицы — Спиру жил в ближайшем соседстве с портом — доносился не прекращавшийся грохот лебедок, лязг металла и, иногда, продолжительный рев сирены. Скоро, скоро он услышит эти звуки в другом, заграничном, далеком отсюда порту. Вначале, конечно, придется довольствоваться, как здесь, скромной комнатой, но в этой комнате начнется для него новая жизнь, которая утолит его жажду богатства, власти и удовольствий, сделает участником выгоднейших комбинаций, так что у него будет все больше денег, все больше женщин. В будущем он, разумеется, не удовольствуется Анджеликой. Но на первых порах — в Истамбуле или Измире — будет очень приятно иметь ее в своем распоряжении. В их комнате будет пахнуть так же, как теперь в ее спальне.