IX
Это было в воскресенье утром. В бледно-голубом небе низко над замерзшим озером и дальше, над морем, до самого горизонта, плыли серые тучи. В поле лежал снег, а по дорогам, ведшим в Даниловку, и по сельской улице было трудно проехать из-за глубоких разъезженных колей и замерзших комьев коричневой грязи. В колеях поблескивал крепкий ледок, в котором отражалось бледное небо. Старой медью зеленели высокие купола церквей. Весело, звонко трезвонили колокола. По улице кучками шли рыбаки в высоких юфтяных сапогах, красных шарфах и заломленных на затылок картузах. Парни без шарфов, с расстегнутыми воротами рубах и раскрасневшимися на морозе лицами, громко шутили и смеялись, с шумом давя лед тяжелыми каблуками. Рыбачки шли под руку, сопровождаемые старухами-матерями или подростками-дочками. Девушки двигались отдельно, обнявшись, и пели хором высокими, как серебряные колокольчики, голосами, иногда так резко и пронзительно, что больно было слушать. Другие, наоборот, выводили что-то низким грудным контральто, от которого, неизвестно почему, на душе становилось грустно и сладко. Замужние, в серых, черных, лиловых косынках, в сапогах и темных ситцевых юбках, не глядя на девок и держа руки за пазухой, спешили вперед, к церкви.
Сытые, крупные кони Евтея Данилова, с тугими шеями и блестящей шерстью — кони, каких ни у кого на селе не было, — рысью доставили жениха и невесту. Сопровождавшие жениха дружки гикали и громко смеялись. С ними в телеге сидел сам Евтей — хмурый, с длинной, седой, — как у бога Саваофа, — бородой. Симион с красной рожей и блестящими глазами, — он еще с утра был пьян, — орал что-то, чего нельзя было разобрать. Во второй телеге, в которой ехали женщины, неподвижно сидела Ульяна. На ее щеках горел яркий румянец; тяжелые рыжие косы были уложены венцом и повязаны белым шелковым платком. Темные глаза, ничего не видя, смотрели вперед.
В церкви, дымной от ладана и свечей, она побледнела или может быть ото так только казалось в слабом свете, проникавшем через узкие окна. Свадьба, очевидно, никого не радовала — люди пришли в церковь из праздного любопытства. До жениха им не было никакого дела а денег у Евтея было много и сыновья его могли жениться на ком хотели, это никого не касалось. Зато все глазели на Ульяну, всем было интересно, как она будет держаться. Знали, что Ерофей прошлой ночью жестоко избил дочь и что мать кланялась ей в ноги, умоляя не противиться родительской воле. Теперь Ульяна, высокая, худая, широкоплечая, стояла посреди церкви, как деревянная; ее бледное лицо озарялось желтым колыхающимся пламенем восковых свечей. Старенький, сухенький, низенький попик — рыбак в золотом облачении, весь заросший белой бородой, с глубоко, как у мертвеца, запавшими глазами, служил по древнему, установленному самими апостолами обряду, по правилам истинной Христовой церкви, не оскверненной лицемерным никонианским духовенством. Ради нее предки даниловских рыбаков, еще двести лет тому назад, бежали сюда от помещиков и царских стражников.
Обратившись сначала к жениху, священник спросил, согласен ли раб божий Симион взять в жены рабу божью Ульяну. Симион вдруг как будто заколебался, в глазах его отразился страх, но поглядев на Ульяну, быстро взял себя в руки и бойко ответил:
— Да!
Попик, похожий на покойника, будто вовсе его не слышал, однако, обратившись к невесте, спросил, согласна ли раба божья Ульяна стать женой раба божьего Симиона. Ульяна, стоя все так же неподвижно, поглядела на священника невидящим взглядом и ничего не ответила. В церкви настала мертвая тишина. Люди затаили дыхание. Стоявший позади невесты Ерофей толкнул дочь. Ульяна качнулась — толчок был сильный — и открыла рот, но не смогла выговорить ни слова — у нее пересохло горло.