Ермолай вдруг, без всякой видимой причины, рассердился:
— Отстань, пристал! Нашел время для шуток!
— Говори, Ермолай, с чем ты брынзу пробовал?
Все засмеялись. Ермолай отвернулся.
— Ну, пропустил рюмку, что ж такого…
— Да от тебя не рюмкой несет, а целым ведром! — заорал Емельян.
Обступившие их рыбаки хохотали и, стоя среди них, сконфуженно улыбался бородатый Ермолай. Нос его был красен, жарко горели щеки, маленькие голубые глазки казались попавшими в печь льдинками.
— Хорошему человеку малость выпить — только на пользу…
— Тогда ты слишком хорош, потому что пьешь слишком охотно!
— Стало быть, у меня сердце доброе, оттого и пью охотно, — сказал Ермолай, как в стену ударяя себя тяжелой ладонью в богатырскую грудь.
— Здесь вы у меня все, в сердце! Вот какой я человек! Для всех место найдется! — продолжал он, принимаясь целовать кого попало.
В это время Емельян рассказывал:
— Слышь, братцы! Ермолай нынче с нами на грузовике ехать не захотел. Залез в автобус, руки вот этаким манером на колени положил, голову задрал, что твой король, и едет. Приходит кондуктор: «Гражданин, берите билет!» — «Какой билет?» — спрашивает. — «Известно какой — билет!» — «Ага», — говорит, — «билет…»
Ермолай перестал целоваться и серьезно слушал, что будет дальше. Емельян надвинул картуз на лоб и продолжал:
«Ага», говорит, — «билет… А сколько стоит билет до Констанцы?» — Кондуктор объясняет. «Нет», — говорит Ермолай, — «я не плачу!» А сам ему пальцем перед носом водит. «Как не платишь?» — «Очень просто: давай скидку на пятьдесят процентов, тогда заплачу — я морской рыбак!»
Рыбаки покатывались со смеху, держась за животы: ну, мол, и выдумает же этот Емельян! Но Ермолай был совершенно серьезен:
— А вы что думали? Объясняю ему, как и что: я, говорю, жизнью рискую, чтобы ты рыбу жрал, а он свое: плати цельный билет! Обругал его как надо и слез…
Из-за угла выбежало несколько человек.
— Скорей, ребята, вас машина ждет! — крикнул Емельян. — Полегче, Михайло, а то портки потеряешь!
Он не стал больше никого ждать и с удивительной для его грузной фигуры легкостью забрался в кузов. Его примеру, весело толкаясь, последовали другие. Ермолай захватил с собой свернутое в трубку большое красное одеяло туго перевязанное веревкой. Тише всех вел себя Симион Данилов, лишь изредка отвечавший мрачной улыбкой на какую-нибудь особенно забористую шутку. Он одним из первых вскарабкался на грузовик. Евтей, все еще стоявший у ворот, ждал, не посмотрит ли он перед отъездом на отчий дом, но Симион затянул какую-то протяжную, чувствительную песню и другие подхватили ее. Головная машина тронулась, за ней вторая, третья и вскоре все исчезло в густом облаке пыли, позолоченной лучами заходящего солнца.
Евтей закашлялся, сплюнул — часть слюны осталась у него в бороде, — и пошел в дом.
— Куда ты запропастился? — кричала старуха. — Где ты там? Помер, что ли?
«Хоть бы она про смерть не поминала, — с ненавистью думал Евтей. — Так бы, кажется, обухом ее и огрел…»
— Иду, — покорно ответил он, — сейчас…
— Чего на улице шумели?
— Ничего. Рыбаки уезжали. И Симион уехал.
XIII
Порт был ярко освещен электрическими фонарями и рефлекторами. Полосы света пронизывали столбы поднимавшегося в темное небо дыма. Бриз чуть заметно колыхал флаги. Пароход «Феликс Дзержинский» (Одесса), водоизмещением в двенадцать тысяч тонн, работал всеми кранами, нагружая кормовые трюмы и разгружая носовые. Тягачи тащили к причалам прицепы с ящиками для накренившегося «Альмиранте Брауна» (Коста-Рика); на палубе грязной турецкой парусной фелюги матросы готовили что-то на жестяной печурке; протяжным, сиплым басом гудела сирена черной громадины со ржавыми бортами — «Блу Стар» (Лондон): пароход собирался уходить и вызывал лоцмана; надрывно скрипел лебедками «Очеано» (Генуя); ржавчина на его обшивке свидетельствовала о дальнем плавании: «Очеано» пришел из Китая. У нефтяного причала стоял на швартовых белый, нарядный «Апшерон» (Одесса). На его палубе не было видно никакого движения; бесперебойно, незаметно, автоматически работали подававшие нефть насосы. Белый красавец «Саголанд» (Гетеборг) распространял невыносимое зловоние: в его трюмах было несколько тысяч тонн сырых шкур из Буэнос-Айреса. На пристанях завывали тягачи; грузчики таскали мешки; высоко в воздухе болтались подхваченные лебедками ящики; от элеваторов, как всегда, пахло пшеницей и мышами; при свете электрических огней металлически поблескивала вода, на которой плавали жирные пятна нефти, дизтоплива, мазута, переливавшиеся всеми цветами радуги: лиловым, розовым, пурпуровым… Тут же плавали капустные листья, газеты, старая метла — и все это лениво ударялось о борта старых, серых судов и суденышек с высокими кривыми трубами, судов, которые бороздили моря с 1900 года, а может быть и ранее, пережив много капитанов, много судовых экипажей, много штормов, перевидав все океаны, познакомившись с самыми необычайными грузами.