Среди них находился и бывший грузовой пароход, а нынче судно Румынского рыболовного флота, «Стяуа-дин-Октомбрие» (Октябрьская звезда). Он блистал свежей окраской, и на его трубе, там, где раньше были инициалы или отличительные цвета пароходных обществ, красовался теперь желтый осетр на голубом поле. Из этой трубы валил черный дым. «Октябрьская звезда» вздрагивала до самой верхушки своих мачт. На баке царила необычайная суматоха: кричали люди, грохотали паровые лебедки, натягивая стальные тросы, в воздухе болтались ящики.
На правом борту с грохотом повернулась лебедка, закашлялась паром, и ящик, вместо того чтобы плавно опуститься в трюм, шлепнулся рядом и разбился. Сотни луковиц покатились по палубе. С капитанского мостика послышался возмущенный окрик:
— Эй! Хорош гусь! Лебедку бросил!
Наверху показалась взлохмаченная голова и тот же голос продолжал:
— Где третий помощник? Третий помощник!
— Есть!
— Товарищ Константин! Будьте добры, встаньте к лебедке! А ты, там, подбирай лук, для чего ты еще годишься! Ну и народец же у меня на этой развалине подобрался! Любители, а не матросы! Какой же ты лебедчик? А что, если бы в ящике мотор был? Или зеркала? Или, скажем, часы? Зачем ты меня, маменька, моряком родила!
Голова скрылась где-то в штурвальной рубке — в третьей надстройке древнего сооружения из железа и выкрашенного белой краской дерева, носившего гордое название «Октябрьская звезда».
Виновник происшествия принялся собирать лук в остатки разбитого ящика.
— Что я, нарочно, что ли? — протестовал парень. — Не прежние времена… Велика важность — ящик с луком! Я же его чинить буду… Чего ругаетесь?
Третий помощник встал за лебедку, изредка поглядывая на своего соседа, молча работавшего за другой лебедкой. Это был худой, сухопарый человек, с впалой грудью, длинной шеей, маленькой головой и узким, острым подбородком. В углу рта у него дымилась приклеившаяся к губе папироса, лицо искривилось в гримасе. Он был совершенно спокоен; казалось, он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, и, щурясь от табачного дыма, молча делал свое дело. Третьему помощнику очень хотелось знать, какие последствия будет иметь вспышка старшего помощника капитана, которая внушала ему некоторое беспокойство. «Хотя в конце концов, — думал он, — что может из этого выйти? Ведь не зря, а за дело попало: разве можно быть таким растяпой». Но молчание соседнего лебедчика, товарища Прециосу, не предвещало ничего доброго. «Верно говорит товарищ Николау, что если первый помощник не будет глядеть в оба, на судне никогда не будет порядка. И чего этот парень так разворчался?»
Поведение провинившегося матроса возмущало третьего помощника.
— Черт с ней, с матросской службой… — ворчал парень, — словно, ей-богу, в прежние времена…
Он продолжал жаловаться, ни к кому в частности не обращаясь, но было ясно, что все это говорилось для ушей Прециосу, который невозмутимо сосал свою папиросу. Третий помощник был малый застенчивый и неразговорчивый, но и его наконец прорвало:
— Слушай, Лае! — как можно строже сказал он, набравшись храбрости. — Ты бы лучше помалкивал и в другой раз был внимательнее! Разбиваешь ящики и еще ругаешься!
Матрос удивился и посмотрел не на третьего помощника, а на Прециосу: что он скажет? Но Прециосу, по-видимому, совершенно не интересовался инцидентом, так что Лае замолчал. У него была пышная курчавая шевелюра с височками и маленькие усики; на одной руке был вытатуирован якорь, на другой — русалка. Равнодушно посвистывая, он снова занялся луком.
Внизу, на пристани, начальник рыболовной флотилии, следивший за всем, что происходило на палубе «Октябрьской звезды», вопросительно посмотрел на капитана Хараламба. Тот уставился на него своими маленькими, голубыми глазками и сказал:
— На любом другом судне за лебедку немедленно встал бы рулевой.
— Почему же у вас рулевой этого не сделал?
— Рулевые заседают с Прикопом Даниловым, — ответил капитан, продолжая смотреть прямо в глаза начальнику. — Профсоюзное заседание…
Начальник рыболовной флотилии, еще нестарый человек, с большим носом и черными, умными глазами, тоже когда-то был матросом. Одежда его, правда, этого не выдавала, но на руке у него виднелся вытатуированный якорь. Не отвечая капитану, он повернулся к нетерпеливо ждавшим его в нескольких шагах подчиненным, на лицах которых читалось крайнее утомление.