— Товарищ капитан! — окликнул его кто-то.
— Что такое? — рассеянно спросил Хараламб.
Перед ним стоял артельщик — маленький, худосочный мужчина с желтым лицом и обросшими черной щетиной подбородком и верхней губой, что резко противоречило его синей свежевыбритой голове.
— Товарищ капитан, — повторил он с неприятной улыбкой, — пожалуйте в бюро парторганизации.
— Кто сказал? — спросил капитан, глядя на него сверху вниз.
— Товарищ Прециосу и товарищ Прикоп. Велели, чтобы вы сейчас же шли.
Капитан стиснул зубы: «Не успели выйти в море, а уже…»
— Ладно, приду, — раздраженно сказал он.
Но маленький, тщедушный артельщик, не переставая улыбаться, не двигался с места.
— Ступай, чего стоишь? Меня стережешь? — спросил капитан. — Сказано — приду!
Он подождал, чтобы тот ушел и вытер себе лоб платком. «Зачем выходить из себя? Я повысил голос… К пущей радости кого?.. Как я до этого дошел? Как?»
Сгорбившись более обыкновенного, он прошел под спардеком и стал спускаться по железным ступеням трапа — одна палуба… другая. Внизу была страшная жара и духота.
XIV
В этот вечер старший помощник капитана Николау вместе с боцманом Мартиникой отправились в областной комитет партии. Их принял второй секретарь. Это был небольшого роста худой человек, с иссеченным морщинами лицом, — бывший шахтер. Он сидел за своим письменным столом, сомкнув пальцы и положив руки на лист бумаги, и внимательно смотрел на сидевших перед ним моряков. Они тоже не вышли ростом; Николау был скорее тучен, с уже заметным животом и прилипшей к потному лбу — он легко и часто покрывался испариной — прядью черных волос; боцман, наоборот, был худ и жилист — весь мышцы, кожа да кости, — с мощной челюстью и бледно-голубыми глазами, вопросительно глядевшими в эту минуту на секретаря обкома.
— Вот поэтому мы и пришли, товарищ секретарь, — закончил Николау. — Собирались было написать областному комитету письмо, но потом решили, что лучше зайти лично.
— Я не понял: вы — делегация от команды или вы говорите только от своего имени?
— Только от своего имени, — сказал боцман.
Наступило неловкое молчание. Моряки переглянулись и выжидающе посмотрели на секретаря.
— Нас здесь двое, — сказал Николау, — но большинство членов нашей парторганизации того же мнения, что и мы, только они запуганы.
— Боятся, — подтвердил боцман.
— Кого? Партии? — с недовольным видом спросил секретарь.
Моряки смущенно молчали. Нельзя было сказать, что люди потеряли доверие к партии. Да это было бы и неверно. Тут было другое…
— Видите ли, — начал объяснять Николау, — партии они, собственно, не боятся, но просто сбиты с толку… Некоторые даже начали думать, что то, что делается у нас, и есть партийная работа… Дрязги, сведение личных счетов, критика по пустякам, никакой партийной учебы, никакой заботы о производстве…
— Как? Разве у вас не обсуждаются вопросы производства? Однако мы регулярно получали отчеты о деятельности.
— Для отвода глаз, — сказал боцман.
Он сидел, стиснув челюсти, с трудом выговаривая, словно выжимая из себя слова, — скажет и снова замолчит. Второй секретарь обкома посмотрел на него, ожидая, не прибавит ли он еще чего-нибудь, но Мариникэ ничего больше не прибавил. Опять заговорил Николау:
— Отписываются формально. Производству от этого не легче. Если оказывается, что оно хромает, всегда находятся объективные причины — обвинят инженеров треста и готово… Потом опять начинаем критиковать друг друга за всякие мелочи… Настроение у людей подавленное, и вообще атмосфера на корабле не та, что нужно, товарищ секретарь…
Бывший горняк долго, в раздумье, глядел на своих собеседников. «Я ведь не моряк, — думал он с горечью, — и не рыбак. Однако у них тоже своего рода предприятие, со своей спецификой, конечно, но предприятие производственное, со всеми проблемами, свойственными производству…»
Пока все это еще очень неясно. Но факт, что эти люди нуждаются в помощи.
— Хорошо, — наконец сказал он, — благодарю вас за то, что вы осведомили областной комитет… Мы вам поможем и даже очень скоро.
Моряки внимательно посмотрели на секретаря. «Что с ними? — недоумевал между тем секретарь. — Может быть, они чего-нибудь не договаривают? Может быть, они сами не разбираются в положении? Специфика спецификой, море морем, но ведь здесь — живые люди, а людей он знает — и чувствует, что здесь что-то не то… Непременно нужно им помочь…»