К тому же Прикоп презирал Продана за то, что тот был добрым человеком, то есть, по его понятию, дураком; презирал он и третьего помощника капитана Константина, потому что он был молод и застенчив.
Прикоп не любил даже Прециосу. Его раздражало, когда тот, высокий, тощий, с непомерно длинной шеей и маленькой головой, уродливый и глупый, садился рядом с ним со своей неизменной, болтавшейся в углу рта папиросой — сам Прикоп не курил. Не следует забывать, что Прикоп был родом из Даниловки, где мужчины глядят молодцами, где уважают ум — и даже хитрость — и презирают простаков. Нет, он решительно не любил Прециосу, хотя и работал с ним рука об руку, часто беседовал, рассказывал ему про свои морские похождения, старался повлиять на него, внушал мечты и желания.
У Прикопа был гибкий, коварный ум, еще более изворотливый, чем у старого Евтея, сколотившего себе состояние не честным трудом, а плутовством, тонкой хитростью, которую скрывала его грубая, угрюмая наружность. В этом отношении Прикоп был на него похож. Ему было теперь под сорок и волос его уже коснулась преждевременная седина. Жирный, с квадратным, словно высеченным из камня, чисто выбритым, блестящим, непроницаемым лицом, он сидел положив локти на стол, покрытый красным полотном, и угрюмо, тяжело молчал. Продан тоже молчал. Лицо его ничего особенного не выражало, но Прикоп знал, что он недоволен. «Ну и ладно — пускай себе!..» — думал Прикоп. Капитан делал вид, что он в прекрасном настроении, но его натянутая улыбка выдавала мучительное нервное напряжение. Старший помощник, Николау, сидел потный, стиснув зубы. В углу примостился Константин. Второй помощник стоял на вахте и потому отсутствовал, что, однако, не должно было помешать ему своевременно узнать обо всем, что здесь произойдет.
— Командирские замашки, товарищ капитан, — холодно и высокомерно начал Прециосу. — Не годится!
— На то я и капитан, чтобы командовать! — неестественно весело воскликнул Хараламб. — На судне, так же как в воинской части, кто-нибудь ведь должен командовать, а другие слушаться, иначе, когда нагрянет шторм или произойдет сражение, все погибнут!
— Мы знаем это, — сказал Прециосу. — Знаем…
Он был видимо смущен, но боялся оказаться неправым. Как Прикоп презирал его в эту минуту! «Неужто так трудно, — думал он, — когда тебя припрут к стенке самой простой, бабьей логикой, самым простым расчетом, таким, например, что дважды два будет четыре, неужто трудно заткнуть противнику рот? Ведь это детские игрушки!
— Вы оправдываете поступок товарища Николау? — обратился он к капитану с деланным равнодушием, рассчитанным на то, чтобы показать Прециосу, куда нужно метить.
Продан, который все время молчал и которому не понравился такой оборот дела, остановил его:
— Погоди, обсудим организованно.
— Несогласен! — подскочил Прециосу. — Товарищ Данилов прав! Вполне прав! Вы, стало быть, поддерживаете товарища Николау? Вы несогласны с партией?
Капитан не спускал с него глаз. Весь раскрасневшись, он утер платком морщинистый лоб и пожал плечами, показывая, что он считает всякое дальнейшее словопрение бесполезным.
— Если вы ставите вопрос так, то разговаривать, конечно, больше не о чем…
— Какие же тут могут быть разговоры, — заметил Прикоп с коротким, жестким смешком.
Этот смех вовсе не походил на веселость.
— Какие же тут могут быть разговоры? — повторил Прециосу. — Недопустимо, товарищ капитан, чтобы командный состав кричал на людей, оскорблял их…
— Кто его оскорблял? — вскипел Николау, который до сих пор молчал, пристально глядя на Прециосу. — Я сам из матросов и прекрасно знаю, что допустимо и что недопустимо. Будь я на месте того парня, я бы слова не сказал! Понял бы, что помощник капитана прав и смолчал бы! И, пожалуйста, не говорите мне, что я оскорбляю людей… Меня самого в прошлом достаточно оскорбляли, я слишком хорошо знаю, что значит оскорбление! Давайте, товарищи, говорить серьезно, честно!
— Товарищ старший помощник! — строго и самодовольно заметил Прикоп, — недопустимо, чтобы вы кричали на секретаря парторганизации.
Николау смолк и отвернулся, потом удрученно пожал плечами и снова повернулся к членам бюро:
— Такой у меня голос — громкий! Я человек вспыльчивый, горячий. Что мне прикажете делать? Повеситься? Что у нас тут, товарищи, пансион для благородных девиц? Лае обижается, товарищ секретарь обижается… Спрашивается: что нам сейчас важнее — это или производство?