— Вот она, наша мамаша! Как есть мамаша! Здорова, старушка?
Капитан выпрямился:
— Рыбаки!.. — сказал он. — Идите вниз, вызывайте палубную команду, начинаем маневрировать; пора выходить в море.
И когда Николау направился к трапу, буркнул себе под нос:
— Было время, когда я радовался всякий раз, как выходил в море.
— Вы что-то сказали? — не расслышал старший помощник.
— Нет, ничего. Вызывайте лоцмана.
Николау протянул руку и, нащупав в темноте тросик сигнального свистка, дернул за него. Рядом с трубой вырвалось облако белого пара и в тот же миг раздался душераздирающий рев: У-у! У-у! — словно неведомое чудовище вопило от дикой, неистовой боли.
XVI
Спиру Василиу давно уже приучил себя не обижаться, когда ему давались приказания тоном, которого в прежнее время он ни за что не снес бы — в особенности от такого человека, как начальник рыболовной флотилии. Дело в том, что начальник флотилии был человек простой, бывший матрос, а Спиру Василиу был сыном богатых родителей и окончил мореходное училище в Ливорно, выпускавшее офицеров торгового флота. Революция выбила его из колеи и сделала мелким служащим, а бывшего матроса — превратила в начальника морской рыболовной флотилии. «Ничего не поделаешь, — думал Василиу, — жить надо». Поэтому он безропотно слушался, в надежде, что настанет наконец день, когда можно будет выпустить когти и отомстить начальнику. А пока что нужно было терпеть и служить. Он, в общем, ничего не имел против того, что дело шло скверно, что люди разгильдяйничали, что выход флотилии задерживался. Ведь каждый день задержки стоил десятки тонн рыбных консервов. «Невелика беда, — злорадствовал Василиу, — или, может, даже тем лучше! Зачем им понадобилось столько рыбы? Какое ему, Василиу, дело до того, что производство страдает?»
Но собирать рыбаков ему все-таки пришлось. Этого требовала служба; потеряв место, можно было помереть с голоду, пока найдешь другое. Василиу отправился разыскивать людей по ближайшим к порту улицам, заранее соображая, в каких харчевнях и корчмах их скорее всего можно найти. В первой на его пути — пустой, убогой, холодной, полутемной корчме с одной лампой, хромыми табуретами, сухой стойкой и грязными плакатами на сырых стенах — хозяин встретил его почтительно и мрачно:
— Здравия желаю, господин капитан… Были, выпили что было — и ушли… У нас на сегодня водка кончилась. Завтра еще получим… Куда? — Попробуйте поискать у Панаитаке…
В харчевне Панаитаке сидевшая за кассой женщина с оливковой кожей, непомерной длины носом и жалким пучком волос на затылке, посмотрела на него грустными, черными глазами. Она показалась ему похожей на большую ворону, но во взгляде ее он прочел ту же растерянность и то же любопытное внимание, с которым обычно смотрели на него женщины. Спиру Василиу улыбнулся, сверкнув крупными, белоснежными зубами, и повернулся к самому хозяину. Панаитаке поднял руки в знак неведения:
— Заходили… У меня ничего не было… Обругали меня и ушли… Может, — в государственный ресторан.
В ближайшем ресторане заведующий принял Василиу более чем сухо:
— Я попросил их покинуть зал. Они скандалили. Полюбуйтесь!
Он показал на разбитое зеркало.
— А скандала я допустить не могу. Здесь государственный ресторан, а не кабак.
Василиу отправился дальше. Даниловские рыбаки побывали повсюду и отовсюду ушли с руганью и пьяным смехом, предоставляя оскорбленным официантам, корчмарям и содержателям столовок подбирать пустые бутылки и проверять счета, — среди суматохи, поднятой беспокойными гостями немудрено было и обсчитаться. Проходив битых два часа по улицам, по которым крепкий ветер гонял целые смерчи пыли, мусора и бумажек и заставлял Василиу плотнее кутаться в свою слишком тонкую шинель, он наконец нашел их. В этом, по крайней мере, убеждал его шум голосов, доносившийся через закрытую дверь, маленькие, запотевшие окна и дощатые стены какой-то лачуги с ржавой железной крышей. Открыв дверь, он попятился от ударивших ему в нос густого табачного дыма, испарений, запахов крепкой водки и рыбацкой одежды. Вся ватага была налицо: и Емельян Романов, брат которого утонул в море, и Ермолай Попов, и Фома Афанасьев, и Симион Данилов, брат Прикопа, и другие — один другого плечистей и здоровее, одни с русыми, другие с рыжими бородами, одни с серыми, другие с голубыми, посоловевшими от водки глазами. Та же водка щедро раскрасила их расплывшиеся в неудержимо веселой улыбке лица с сиявшими, как фонари, щеками и носами.