В дверь постучали. В кабинет вошел широкоплечий человек лет тридцати, тридцати с лишним. Он выглядел старше своих лет из-за обрамлявших рот глубоких морщин и начинавших серебриться висков. Глаза у него были пепельно-серые, выражение лица — строгое, замкнутое; оно дышало сдержанной силой и скрытой грустью. Войдя, он остановился у двери.
— Входите, садитесь. Товарищ Жора — начальник рыболовной флотилии. Скажите, товарищ Жора, когда вы закончите ваш отчет?
— На днях закончу, — ответил присланный из профсоюза инструктор, усаживаясь и кладя на колени большие, костлявые руки. — Трудновато мне писать, — прибавил он, сдержанно улыбаясь. — Я не грамотей…
— Зато рыбак, так ведь? — с улыбкой спросил секретарь.
— Был рыбаком.
— Как раз то, что нам нужно. Товарищ начальник рыболовной флотилии расскажет вам, в чем дело, а вы скажите, сможете ли вы нам помочь.
— Расскажите ему, голубчик, — сказал секретарь, обращаясь к начальнику флотилии. — Мы пошлем его как инструктора обкома на «Октябрьскую звезду». Он, как бывший рыбак, знаком с делом…
Бывший рыбак Адам Жора сидел прямо, положив свои большие руки на колени, молчаливый, спокойный и строгий, словно речь шла вовсе не о нем.
XVII
Спиру Василиу был в ярости оттого, что начальник флотилии приказал ему никуда не отлучаться на следующий день и присутствовать на заседании, которое ему, Спиру Василиу, сулило либо смертельную тоску, либо неприятности, страх потерять службу и необходимость хоть как-нибудь вывернуться, как-нибудь оправдаться перед начальником флотилии и главным инженером, которые неминуемо потребуют его к ответу.
Особенно болезненно переживал он запрещение выйти в море на сейнере в поисках «Октябрьской звезды». Такие прогулки вошли у него за последнее время в привычку. Часами, а иногда и целыми днями не было видно ничего, кроме водной пустыни, — рыбу ловили в местах, далеких от торговых путей. Василиу представлялось, что он снова в океане, снова в дальнем плавании, как в добрые старые времена, — лет пятнадцать, двадцать назад. Часы, проведенные на сейнере, были единственными, когда он чувствовал, что ему дышится свободнее. Зато в городе и в порту ему все время казалось, что его что-то давит. Ощущение это было странное и крайне неприятное. В порту было много движения, но не было прежнего шумного беспорядка, прежней суматохи. Не было видно пьяных иностранных матросов, автомобили были других заводов, некоторые флаги исчезли с мачт стоявших у причала судов, вместо них появились новые. Все приобрело строгий, сдержанно деловой вид, который удручал и раздражал Спиру Василиу. Но хуже всего было на констанцских улицах. Здесь в прежнее время были гостиницы с пышными названиями: «Королева Мария», «Гранд-Отель»; здесь были банки с тихими, темными коридорами, с мягкими коврами и тяжелыми полузадернутыми портьерами, здесь были пароходные агентства и конторы экспортно-импортных фирм, здесь были рестораны, бары, публичные дома. Василиу ходил по этим улицам, как во сне, наталкиваясь на людей, которые оборачивались и, с удивлением взглянув на него, шутили:
— Смотрите, пожалуйста! Как рано нализался… Поосторожней насчет бутылочки, гражданин!
Они не знали, эти встречные, что он весь ушел в прошлое и, предаваясь сладостным воспоминаниям, мысленно встречает на этих спокойных улицах элегантных морских офицеров, аферистов, неторопливо разгуливающих банкиров, важных, избалованных и усталых, содержателей ресторанов, лица которых расплывались при виде его в радостную улыбку, девиц, которые вешались ему на руки, — по одной на каждую, — когда порог соответствующих заведений переступал он, Спиру Василиу, старший помощник капитана «Арабеллы Робертсон».
Он посмотрел вокруг себя — ничего этого больше не было. В прежних знакомых зданиях были другие люди, другие порядки. Здесь помещались теперь государственные учреждения и главные управления, филиалы Государственного банка Румынской Народной Республики, Государственный ресторан № 1, где обедали рабочие, офицеры, служащие — многие без галстуков и небритые, — и куда он, когда-то богатый и элегантный, теперь не мог даже позволить себе зайти.
Все казалось ему унылым, серым, тусклым. Не было больше ни богатства, ни доставляемых им удовольствий, которыми когда-то наслаждался он в этом самом городе, на этих самых улицах. Проходя мимо некоторых домов, он вспоминал комнаты, где когда-то происходили дела, мысль о которых и теперь заставляла его улыбаться или хмуриться: карточная игра, любовные свидания, надувательства, драки, денежные комбинации и всякие темные дела. Кто жил теперь в этих домах? Что происходило в знакомых комнатах? И ведь нужно же было, чтобы все его прошлое протекло не в другом городе, а именно здесь, чтобы вся его молодость была связана с этим проклятым черноморским портом! И именно к нему приковала его судьба — словно распяла его, живого, на месте прежних грехов и наслаждений. Ведь было же время, когда он мог уехать отсюда, устроиться на другое, столь же скромное, но по крайней мере не связанное с воспоминаниями место. Теперь он был крепче, чем когда-либо, привязан к этому городу — так крепко, что не мог даже мечтать об отъезде.