— Подумала ли ты о том, что я сказал тебе вчера? — прошептал Василиу, подходя к девушке.
Она ответила кивком головы. Спиру Василиу несколько неуклюже протянул руку, собираясь обнять ее и прижать к своей груди, но она с неожиданной ловкостью нагнулась, проскочила под его рукой и, отойдя, уселась на диван — все это без тени улыбки.
Василиу почувствовал себя нехорошо. Как это было глупо, бессмысленно! Он по всем правилам объяснился ей в любви, — чего до тех пор никогда в жизни не делал; обычно для объяснения с женщиной ему достаточно было быстрой улыбки, взгляда, пожатия руки во время танца — но, очевидно, он сделал это как-то неловко, недостаточно смело. Глядя теперь на дочку господина Зарифу, он думал о том, как она наивна, неопытна, неотесана по сравнению с теми подругами, которые когда-то у него были. И все же он дрожал от страсти, глядя на эту смуглую, матовую, прозрачную кожу, на длинные восточные глаза и даже на ее далеко не совершенные формы.
Он снова подошел к ней. Анджелика посмотрела на него без восхищения и без страха — она была вполне уверена в себе. Василиу опустился на колени против дивана и обнял ее.
— Ответь мне! — произнес он страстным шепотом.
— По правде сказать, — заговорила она без всякого волнения, — вначале я просто растерялась. Потом начала думать… Сама не знаю, что я чувствую…
Василиу глубоко вздохнул, весь охваченный безумной радостью, блаженством и бесконечной благодарностью:
— Благодарю тебя, Анджелика. Позволь мне тебя любить, — прошептал он.
Потом, собрав последние остатки былой самоуверенности, он улыбнулся, с видом победителя, своей прежней спокойной, уверенной в своей неотразимости улыбкой, которая на этот раз скрывала страх, что из всего этого ничего не выйдет, — и прибавил:
— Ты меня тоже полюбишь… Это фатально, неизбежно…
— Очень может быть, — невозмутимо ответила девушка, подумала и прибавила с какой-то детской торжественностью: — Может, и в самом деле судьба…
Он, обезумев от счастья, все еще стоя рядом с ней на коленях, хотел поцеловать ее в губы, но она удивительно ловко увильнула, повернувшись так, что досягаемыми остались только ее щека и подбородок. Ему все-таки удалось поцеловать ее в шею. Она вздрогнула и втянула голову в плечи, что делало ее похожей на горбунью. Василиу стиснул зубы от досады, потом щекоча себе щеки ее юбкой, положил голову ей на колени.
— Анджелика… любимая… — глухо пробормотал он.
Она нерешительно стала гладить его по голове, с нежной жалостью глядя на обличавшие его годы глубокие морщины поперек затылка, на начинавшие редеть волосы. Вид уже обозначившейся под тоненькими, редкими волосиками лысины вызвал в ней чувство отвращения. «Неужто это и есть неотразимый капитан Василиу? Как странно, как странно все это», — подумала она и вздохнула. Ей вдруг стало скучно и в то же время жаль чего-то — чего именно, она сама не знала.
В эту минуту послышался звук поворачиваемого в замке ключа и дверь со скрипом открылась. Спиру Василиу, которого звук этот застал с закрытыми глазами, зарывшимся в мягкие складки платья Анджелики и погрузившимся в сладостный сумрак невыразимого блаженства, вздрогнул, порывисто выпрямился и принялся шарить дрожащими пальцами по карманам в поисках папирос. В ту же секунду Анджелика отскочила в сторону и забилась в противоположный угол дивана.
Вошел господин Зарифу. Ничего не замечая, сердито ворча что-то себе под нос, он вернулся к двери, чтобы запереть ее изнутри. Двигался он вне круга света, бросаемого лампой. Анджелике и Спиру Василиу были хорошо видны его узкие плечи, сморщенный затылок, лысина и поношенный костюмчик, болтавшийся на маленьком, худеньком теле — оно, казалось, растаяло так же, как состояние господина Зарифу. Взглянув на него, Спиру Василиу почувствовал себя молодым, сильным, почувствовал, что перед ним еще расстилается жизнь, безбрежная, бесконечная, как море. Он посмотрел на Анджелику, на ее бархатные щеки и смуглую, матовую кожу, на блестящие, черные кудри и длинные загнутые ресницы и опьянел от ее чистой красоты, как от выпитой натощак крепкой водки. Да, он был счастлив и молод! И в который раз в его жизни повторялась та же ставшая классической, сцена: отец или муж возвращаются домой — смущение с одной стороны, подозрения с другой, потом непринужденные объяснения Спиру… Ах, как все это было хорошо!