Косма еще долго стоял на том месте, где его оставила Маргарита, потом нехотя, опустив голову, поплелся в буфет.
— Что это с тобой? — удивился, взглянув на его печальную физиономию, Емельян.
— Ничего. А ну-ка, товарищ буфетчик, дай мне тоже этой самой… только чтобы покрепче…
В буфете было полно народу. Рыбаки громко разговаривали, смеялись, чокались. У Ермолая заплетался язык. Емельян, красный как рак, ссорился с Лукой Егоровым.
— С какой такой стати мне больше не пить?
— А на заседание кто пойдет?
— Ты думаешь, у меня голова заболит? Э-хе-хе! Градуса этой водке не хватает, чтобы меня одолеть!
— Брось хвалиться, Емельян. Знаю я, что мне на заседании за тебя отдуваться, — мрачно заметил Лука. — А тут и щенок этот туда же…
— Чего пристал? — огрызнулся Косма. — Что хочу, то и делаю, я человек свободный.
— На то тебе свобода дана, чтобы водку лакать? — ответил Лука. — Черт бы его забрал, твой буфет, товарищ буфетчик! Ни дать, ни взять — наша корчма в Даниловке в прежнее время!
— Не нравится, не пей, — обиделся буфетчик.
— Я и не пью, а вот ребята да те, что до седых волос дожили, а ума не нажили, пьют.
— Ступай в профсоюз! Жалуйся партии! — с наглой улыбкой сказал буфетчик.
Услышав про профсоюз, Ермолай изо всех сил ударил себя в грудь:
— Профсоюз?.. Председатель?.. Здесь они у меня… в самом сердце! Я их вот как люблю…
Косма продолжал пить, повернувшись ко всем спиной. Наконец он почувствовал, что ноги его больше не держат, рухнул на бухту каната и заснул как убитый.
Когда он проснулся, был уже вечер. Голова трещала, в ушах звенело, глаза слипались от пьяного сна. Слышались музыка, смех. Пристроившись на люке, один из матросов играл на гармони, три-четыре пары танцевали. Маргарита и еще одна из девушек — все были работницы с консервного завода — так и остались в спецовках с подвернутыми штанами. Маргарита крутилась с Лае, тем самым рулевым, который упустил ящик с луком. Его пышная вьющаяся шевелюра с височками шапкой стояла на голове. Гармонист ни одного напева не знал целиком. Дойдя до незнакомого места, он принимался за другую мелодию — обычно с середины. Танцующие останавливались, не попадая в такт, и возмущенно кричали гармонисту:
— Эй ты, музыкант! Чего за гармонь берешься, когда не умеешь?
Только Маргарита с Лае танцевали, не обращая внимания на перебои, под любой напев.
— Вот так Лае, как действует! — с восхищением кричали зрители. — На ходу ногу меняет! Молодец, Маргарита, утешила!
Косма глядел на нее и не мог наглядеться. Раз только он поймал на себе ее взгляд: она смотрела на него с тем же удивлением, с тем же безотчетным, невольным любопытством, как в тот день, когда он в первый раз увидел ее на палубе. Косма встал и опять пошел в буфет — запивать свое горе. Причина перемены была налицо.
Он видел, как она смеется тому, что говорит Лае, как он крепко обнимает ее танцуя… Это привело его в такую ярость, что он вздрогнул и разбил свой стакан о переборку. Осколки со звоном посыпались на пол.
— Полегче, товарищ! — закричал буфетчик. — Теперь плати! Некрасиво это выходит, когда ваш брат напивается…
XX
Прошло двое суток, а рыбаки все еще околачивались без дела на судне. Наконец капитан и старший помощник Николау убедили людей сообща обсудить, куда идти за уловом. Рыбаки от скуки согласились. Им надоело без дела слоняться по палубе или пьянствовать в буфете. Ермолай уже не держался на ногах, зато Емельян смеялся веселее, чем когда-либо и глядел молодцом: водка на него не действовала. Другие рыбаки сидели на своих лодках и, переговариваясь с соседями, лениво жевали огромные, круглые ломти хлеба. Матросы с куттеров купались в море, скатывали палубу, играли в шашки. Все нежилось в солнечных лучах, все дышало невозмутимым покоем, поддаваясь какой-то беззаботной блаженной лени. Иногда лишь, среди этой тишины, раздавался чей-нибудь возмущенный голос:
— Что за порядки! Долго мы еще будем здесь прохлаждаться? Еще день потеряли!
Емельян Романов, который вылез наконец из буфета, тоже хотел знать в чем дело:
— Ну, братцы! — кричал он громче, чем следовало: — Когда выходим?
Подхватив шатавшегося Ермолая под руку, он отправился с ним к капитану.
— Вы хотите знать, куда мы пошлем вас за рыбой? — сердито ответил капитан, злясь на свое бессилие. — Но мы не можем начать заседания, потому что товарищ Прециосу на другом заседании, а я не могу его беспокоить…
— Мы рабочее время теряем! — крикнул Ермолай с самым радостным видом, который совершенно не соответствовал этому далеко не радостному известию.