— Ну, юноша, как дела? Фиу-фиу-фи!
Третий помощник капитана не ответил. Старик окинул взглядом морской простор, посмотрел на небо и вздохнул:
— Бессонница замучила, не могу спать…
Волны лениво и бесшумно скользили у борта.
Тишина была такая, словно пароход плыл не по морю, а по воздуху.
— Вот такие же ночи бывали в Маракаибской лагуне… — пробормотал старик. — Только берега были ближе, и на них неподвижной стеной стояли леса. Листочек, бывало, не шелохнется, ни малейшего движения, ни малейшего звука… Мы были на танкере общества «Сокони»; шли тихо — по нескольку узлов в час, — с лоцманом, мимо этих лесов и смотрели на них, боясь проронить слово, чтобы не нарушить этой изумительной тишины. Чуть слышно дрожали машины, под ногами дрожала палуба, но все это бесшумно — слышно было, как за милю, а то и далее, от нас разбивалась о темный берег поднятая нами волна. Потом пошли огни: тысячи огней на воде — нефтяные вышки Маракайбо. Их много в лагуне, есть они и в лесах, и на всех — рефлекторы, а вокруг — множество белых огней. Много, много… тысячи. В море — световые буи, красные и зеленые, а вдали, на горизонте, огни большого порта Маракайбо. Мы остановились — лоцман ждал сигнала, чтобы войти в судоходный канал. Иногда приходилось ждать целую вечность и все среди этой тишины. Те, кто устал за день, — ложились, а я стоял — вот так же, как сейчас с вами, — и ждал. В ночном небе горели звезды — другие, не те, что у нас: оттуда виден Южный Крест. И все это, заметьте, в полной, неимоверной тишине. Иногда тишина эта раздиралась воплем, от которого по спине пробегали мурашки: это в лесу ревел дикий зверь. Проревет и снова тишина, а мы все ждем…
Он смолк. Снизу послышались голоса рыбаков из только что прибывших лодок. Потом все стихло.
— И тогда тоже с берега приплывали рыбаки, — продолжал старик, — в лодках из коры и предлагали нам рыбу, яйца, фрукты…
— Ночью? — спросил Константин.
— Ночью… — рассмеялся старик. — А вот, если, бывало, перевернется одна такая лодка у берега, рыбаков сжирали аллигаторы… В лесах на них нападали звери — те самые, которые так страшно ревели по ночам, ягуары или как они там называются… Вышки окружены проволочными сетками — чтобы они не нападали на рабочих… Рабочие там — все американцы… Местных, венесуэльцев, на работу не принимают. Им остается только ловить рыбу на своих лодках из древесной коры… Вот они, бедные, и приплывали… И ночью и днем: как увидят, что пароход остановился, ждет сигнала, так и приплывут… голод, брат, не тетка…
— Неужто там такая бедность?
— Э-хе-хе!.. В Маракайбо и Каракасе молодчики из «Сокони» приезжали в бары на своих машинах. Знаете: метров восемь длины, этакая помесь между самолетом и витриной магазина хирургических инструментов… Пили, танцевали, у них были хорошенькие женщины… А те, полуголые, приплывали через затопленные леса на своих лодках к пароходу и кричали: «Senor, senor, unos huevos!» — то есть по-нашему — «Господин, купите яиц!» или рыбы, или фруктов. Изможденные, в болячках, полуголые… жалко смотреть…
— И что же они, ничего не предпринимают? Не могут ничего сделать? — взволнованным голосом спросил Константин. — Ведь должны же они что-нибудь предпринять, устроить революцию!
Старик пожал плечами.
— Революции там устраивало все то же общество «Сокони». Ставило своего президента, потом «Ройал Дэтч» или «Шелль» устраивали другую революцию, президента отправляли на тот свет и ставили на его место другого, своего. Во всем этом участвовали с обеих сторон только венесуэльцы. Разница между противниками была лишь в том, что одних подкупали фунтами стерлингов, а других долларами… В других отношениях все эти революционеры были яростными националистами…
— А разве коммунистов там не было? Не было коммунистической партии?
Старик снова пожал плечами:
— У нас, на пароходах были, это я знаю. А были ли и на суше — не могу вам сказать. Какое вам дело до Венесуэлы? Ну ее к черту…