— Она свела меня с ума, понимаешь? — возбужденно шептал он. — Не знаю, что мне делать. Помоги мне, Прикоп, поговори с ней, обещай ей, что…
— Не учи, знаю я, что ей сказать, — сонным голосом пробормотал Прикоп. — Я тебя понимаю. Ладно, поговорю…
— Она грозилась, что будет жаловаться капитану! — воскликнул Прециосу.
Прикоп тихо рассмеялся.
— Покажу я этому капитану, — ворчал Прециосу. — И ему и всем этим господам! Если они — командный состав и образованные, так это еще не значит, что они выше меня!
— Пора посадить эту сволочь на место, — поддакнул Прикоп, — научить их уважать партию! Плевать тебе на капитана! Ты человек с будущим — у тебя все впереди, Силе, ты сам удивишься, когда увидишь, куда тебя выдвинет партийная работа. Скажи, например: год назад ты был секретарем?
— Не был, — уже спокойнее проговорил Прециосу.
— Ну так вот: а через год ты, может, еще повысишься… попадешь в райком, как знать?
— Ну, это уж ты слишком, — запротестовал Прециосу, — я с тобой серьезно говорю!
— Я тоже. Что же ты нашел в этом невозможного?
Прециосу с достоинством пожал плечами, чего собеседник в темноте не видел:
— Невозможного, конечно, в этом нету… — процедил он.
— Вот видишь! Что же касается этой девчонки, то будь спокоен. Я тебя понимаю. Обещаю с ней поговорить, хотя она отчасти тоже права: ты без всякой подготовки лезешь к ней, да еще при других… Я ее тоже понимаю. Я вас всех понимаю…
XXII
Мысль, зародившаяся в мозгу господина Зарифу после разговора с Василиу, произвела в нем целый переворот. Он, правда, давно надеялся, давно уже мечтал обо всем этом, не смея, впрочем, даже самому себе признаться в своих замыслах: слишком уж они были смелы. Кроме того, — что из окружающей действительности их оправдывало? Что давало право и повод надеяться? Кругом был новый, чужой, враждебный ему мир, в котором для него, Зарифу, не было настоящего места, а было лишь местечко в бухгалтерии одного государственного учреждения с зарплатой, которая равнялась одной сотой или даже одной тысячной его прежних доходов. В часы бессонницы, задумываясь над будущим Анджелики, — таким, каким он его желал, — и сравнивая его с тем, что, по всей вероятности, ожидало ее при нынешних обстоятельствах, он обливался холодным потом.
И вот, наконец, он нашел подходящего человека — Спиру Василиу! У Спиру Василиу была смелость, отвага, молодость, уверенность в себе — словом, все, что необходимо. Господин Зарифу и не подозревал, что эта уверенность ежечасно подвергается тяжелому испытанию, что какой-то тайный голос постоянно ее подтачивает, нашептывая Василиу: «Ты обманываешь себя своей собственной болтовней, ты — старый, конченый человек и ничего у тебя не выйдет, ничего не выйдет, ничего не выйдет!» Когда их беседы затягивались до поздней ночи и Спиру говорил: «Предоставьте это мне, дядя Тасули! Будет сделано! Можете не сомневаться в успехе!» — господин Зарифу чувствовал, что успех обеспечен и что для них не существует препятствий. Что касается молодости, то для господина Зарифу, которому было пятьдесят пять лет и который считал себя стариком в сорок, а на самом деле был таковым уже в тридцать лет, а может быть и раньше, — юношей он был серьезным, положительным, старательным, выросшим и зачахнувшим между конторским столом и несгораемой кассой, — Спиру Василиу, которому было сорок пять лет и у которого была преждевременная лысина, но который громко смеялся, был повесой и героем бесчисленных любовных и иных похождений, был молод. Теперь господин Зарифу уже не чувствовал себя, как прежде, одиноким: около него был человек, у которого можно было позаимствовать молодости, смелости, человек, с которым можно было работать рука об руку, которому можно было поручить самые трудные, рискованные предприятия, словом, достойный ему заместитель — родной брат, и даже не брат, а сын, человек, которому он мог доверить будущее и счастье Анджелики.
Они уже говорили об Анджелике и ее будущем и сговорились. Господин Зарифу понимал, что так Спиру будет связан с ним узами еще более прочными, чем деловое товарищество, и ему можно будет верить во всем. Ему давно уже был нужен такой человек, хотя он сам не отдавал себе в этом отчета и медленно угасал от уныния, тоски и одиночества. И вдруг все сразу: человек, идея, замысел! Оказывается, что его песенка еще не спета, жизнь еще не кончена. Наоборот, она, некоторым образом, только еще начинается, вернее сказать, скоро начнется, начнется новая жизнь! Эта мысль пьянила господина Зарифу, дурманила ему голову. Сослуживцы заметили произошедшую в нем перемену. Они шутили, смеялись над ним: «Что с вами, Зарифу? Уж не влюбились ли вы?» Он смеялся, польщенный их намеками, молчал или отшучивался — что было уже вовсе несвойственно этому замкнутому, унылому, усталому от жизни человеку. Сослуживцы не знали, что отныне каждый новый день получил, наконец, смысл для господина Зарифу. Они не знали, что, отслужив положенные часы, он торопится домой лишь для того, чтобы, заперевшись у себя, начать рыться в старых торговых справочниках, бюллетенях, иностранных биржевых ведомостях и, выписывая столбцы цифр, делать какие-то бесконечные расчеты и выкладки в ожидании Спиру, который неизменно являлся каждый вечер. Вместе они высчитывали расходы предприятия, взвешивали шансы на удачу той или другой вымышленной комбинации, обсуждали возможность получения ссуды в банках, о существовании которых они не имели никаких сведений, и подробности будущих сделок, суливших им богатство.