Но то, чего никогда не заметили бы другие, — даже если бы кто-нибудь случайно обратил внимание на господина Микельса, — не могло ускользнуть от внимательного взгляда господина Зарифу, который сразу понял все, отчего у него заблестели глаза и сморщенное личико стало еще бледнее обыкновенного. Господина Микельса выдавали игравший на его полных, блестящих щеках румянец и какая-то еле уловимая уверенность в осанке.
— Добрый вечер, Микельс, — сказал Зарифу.
В его голосе, в тоне звучала завистливая злоба:
«Ты жирен, а я худ; конечно, твои дела обстоят великолепно. Ты предаешь меня. Ты живешь на мой счет; но погоди, скоро настанет мой черед…»
— Здравствуйте, — смущенно ответил Микельс. — Как поживаете? Как дела? — спросил он с преувеличенной любезностью.
Микельс, конечно, заметил поношенное пальтишко Зарифу — почти лохмотья, — и ему, сытому и хорошо одетому, стало и стыдно за такое знакомство и страшновато.
— Не так блестяще, как у вас, — сказал Зарифу с горькой иронией. — Вы всегда были ловкачом. Браво! Умница! Очень хорошо. Искрение за нас рад, — прибавил он через силу, проклиная в душе этого жирного Микельса. — Вам, наверное, удалось кое-что спасти, кое-что припрятать…
Зарифу не спрашивал, а говорил, как обвинитель.
— Нет, я служу, так же, кажется, как и вы… — попробовал оправдаться Микельс.
— Вот как! — злобно произнес Зарифу, состроив улыбку, которая гораздо более походила на страдальческую гримасу.
Как только он сегодня увидел Микельса, увидел как тот смотрит на пароходы в порту, его больнее, чем когда-либо, кольнуло беспокойство. Проснулся старый страх. И Микельс был не один…
— Что делают наши ребята? — с деланной непринужденностью спросил Зарифу.
Он напряженно глядел на своего собеседника, словно от его ответа зависело все дальнейшее существование господина Зарифу. «Нашими ребятами» назывались пароходные агенты, судовладельцы, дельцы — узкий круг в несколько десятков коротко знакомых между собой, теперь пожилых, а то и старых людей, знавших друг друга по имени.
— Живут. Пападопол в Бухаресте, служит в каком-то кооперативе… Но живет не на это, продает вещи, а у него их, слава богу, еще немало… Роман в тюрьме — сидит за золото. Он занимался скупкой и продажей золотых монет, — оживленно пояснял Микельс, радуясь, что речь идет не о нем самом. — Об остальных не знаю — многие в Бухаресте, в провинции…
— А вы все здесь, поблизости, — криво усмехнулся Зарифу. — Боитесь, в случае чего, пропустить момент, а? Хотите, так сказать, быть готовым к действию?
— Я вас не понимаю, — смущенно проговорил Микельс. — Какой момент? Какое действие?
— Ну, ну, меня вы не проведете. Я старше вас, опытнее, хотя и был дураком — не сумел, как вы, припрятать кое-что на черный день. Но это не беда, главное, что у меня осталось кое-что вот здесь! — сказал Зарифу, хлопая себя ладонью по изрезанному морщинами желтому лбу, казавшемуся огромным из-за лысины. — Пожалуйста, уж со мной не хитрите. Вы думаете, я не вижу вас насквозь, не читаю ваших мыслей? Не знаю, что вы притаились, как гиены? Как настоящие гиены! — повторил он со злобным смехом, стараясь сдержать все более охватывавшую его ярость. — Знаю я, милый человек, что у вас на уме; все знаю! Все! Посмотрим! Теперь скоро начнется — посмотрим, кто будет первым! Старик Зарифу себя еще покажет, он еще жив! Еще силен! — страстно говорил господин Зарифу, колотя себя в узкую, как у петушка, грудь.
Микельс порывался уйти, но Зарифу не унимался:
— Вы ошибаетесь, если воображаете, что можете обойтись без меня! Нет, милый человек, вам это не удастся! Вы наткнетесь на закрытые двери там, где вы меньше всего этого ожидаете! В Александрии, в Пирее, в Истамбуле, на Кипре! Увидите! Вы собираетесь без меня, вы сговариваетесь, подготовляете комбинации и все это без Зарифу! Зарифу по-вашему — труп, падаль! Но мы еще посмотрим, так ли это… Да, да, посмотрим! — кричал он, сверкая глазами и пристально глядя на круглый подбородок господина Микельса.