— Я все обдумал, дядя Тасули, — без умолку болтал Спиру. — Первым делом, как только можно будет получить паспорт, мы или, если хотите, я один выеду за границу; поеду товарным поездом, пассажирским, на грузовике — на чем угодно и не остановлюсь, пока не доеду до Гавра или до Генуи. Вы тем временем телеграфируйте одному из тамошних банков, чтобы мне открыли кредит в сто тысяч долларов, на которые я немедленно покупаю пароход. Грузим его в кредит — под залог того же парохода — чем угодно: иголками, сельскохозяйственными машинами, губной помадой… А? Что вы скажете?.. Погрузились и пошли!
В его нервном, экзальтированном смехе таилась неуверенность в своих возможностях. Господин Зарифу смотрел на него горящими глазами, полными упрека и тревоги.
— А что если у меня нет кредита в банках? — спросил он нагнувшись.
Наступило тягостное молчание. Спиру Василиу колебался, не зная что сказать. Он посмотрел на Анджелику, но не нашел в ней никакого поощрения, а лишь холодный, критический взгляд. Он уже собрался было пробормотать какой-то ответ, но господин Зарифу схватил, его за руку и потянул к себе:
— Что ты тогда станешь делать со мной? С нами? — спросил он взволнованным, жалобным голосом. — Я не из-за себя спрашиваю, — чуть не плача продолжал он, — из-за дочери… из-за моей Анджелики…
— Иди ложись, поздно… — проговорил он, поворачиваясь к ней в полоборота. — Слушайся папу, будь паинькой, пора бай-бай…
Анджелика беззвучно направилась к двери. Спиру повернулся к ней в надежде на улыбку, но девушка вышла, даже не взглянув на него.
— Что будет с нами? — повторил господин Зарифу. — Какую участь ты нам готовишь?
В его глазах стояли слезы. Голос дрожал — в нем звучала жалость к себе и к дочери.
— Что же мне делать? — растерянно спросил Спиру. — Научите меня.
— Ты молодой. Ты будешь главой семьи, — униженно льстил ему старик. — Тебе придется подумать тоже и обо мне, потому что, видишь ли, — он понизил голос, словно готовясь сообщить ужасный секрет, и обеими руками вцепился в Спиру, — в первые дни у меня не будет кредита… Может быть, позднее. Но важны именно первые дни, Спиру! Нужно будет страшно торопиться, а то потом все места будут заняты, все представительства розданы, все фрахтовые договоры заключены. Нам останутся только мелкие делишки, каботаж с грузом апельсинов или изюма. Обдумай хорошенько, что нам делать. Ведь речь идет о судьбе Анджелики.
Спиру был недоволен собой, его мучил страх, что он перестал нравиться Анджелике. «Конечно, мне скоро пятьдесят, ей двадцать, она еще ребенок, что ей может во мне нравиться?» — думал он, в то же время дрожа от страсти при мысли, что она все-таки его любит. Огорченный неожиданными сомнениями Зарифу, он принялся убеждать его, что беспокоиться нечего, что все будет хорошо…
— Стой, это не все! Я тебе не все сказал! — шептал старик, тараща глаза. — Ты еще не знаешь! Нас подстерегают они. Гиены! Я встретил Микельса: он глядел на порт. Ему не удалось скрыть от меня своих намерений. Я прочел на его лице, как в открытой книге, все, о чем он думает. Все они ждут того же, что и мы. У них те же планы!
— Пустое, дядя Тасули, — рассмеялся Спиру. — Места хватит на всех. Море — широкое, портов на свете много.
— Не нравится мне все это. Решительно не нравится! Не говори так даже в шутку, — залепетал Зарифу. — Нет, нет, и еще раз нет! — произнес он нараспев, как говорят совсем дряхлые старики. — Нужно быть более честолюбивым. Если оставить их в покое, они завтра сговорятся между собой и погубят нас. Что с тобой сегодня, Спиру? Ты не похож на себя. Подумай лучше о кредите. Откуда взять денег для покупки парохода? Придумай что-нибудь: я верю в тебя. Подумай хорошенько и, наверное, что-нибудь придет тебе в голову. Я не для себя стараюсь, — сказал он, внезапно меняя тон и словно сообщая величайшую тайну, — ты ведь знаешь, что моя жизнь кончена, — для Анджелики.
«Анджелика! — думал Спиру, уходя в этот вечер от Зарифу. — Как понравиться Анджелике?» Он, знаменитый покоритель сердец, сохранивший, несмотря на долгий период вынужденного мрачного одиночества, манеры фатального мужчины, за последние недели, со времени своего знакомства с Анджеликой, переменился, стал неуклюжим, даже застенчивым, словно любовь к этой девушке парализовала все его способности. От прежнего самоуверенного Спиру Василиу не осталось и следа. Она играла с ним, как с куклой, а он то весело смеялся, то мрачнел от ее минутного каприза.