— Тащи, дядя Емельян… Головой чтобы вниз, там у нее самая тяжесть…
— Меня, щенок, вздумал учить, — прохрипел Емельян, обливаясь потом. — Без тебя знаю, только тут, в одной голове, должно, сто кило будет.
Он размахнулся и ударил белугу кулаком. В следующую минуту Косма ахнул ее по голове деревянным молотком, выбив ей глаз.
Потом оба, поддев рыбину короткими баграми, с трудом перекинули ее в лодку. За бортом болтался только хвост. Емельян взял брошенный Космой багор и подцепил им хвост в самом узком месте. Когда все было кончено, рыбаки сели отдохнуть. С них градом лил пот; они утерлись рукавами взглянув на белугу, многозначительно переглянулись:
— Двести будет — не меньше, — сказал Емельян.
— А может, и с лишком, — подтвердил парень.
После размолвки с Маргаритой, это было в первый раз, что Косма заговорил сам, не дожидаясь, чтобы его спросили. Он довольно улыбался, глядя своими ясными, детскими глазами на громадную рыбину, почти целиком заполнившую лодку. Емельян похлопал его по плечу:
— Ну и ловок же ты, малый! Будь мы с тобой враги, я бы тебя боялся… Прямо в сердце угодил!
Детские глаза Космы затуманились, лицо чуть заметно искривилось. Оно было так мрачно, что казалось возмужавшим.
— А куда же еще метить-то? — произнес он с невеселым смехом. — Ясное дело, что в сердце. Я тебе говорил, куда хочу, туда и попадаю, без промаха, значит…
После этого он снова погрузился в безмолвие. Емельян посмотрел на него пытливым, удивленным взглядом и взялся за снасть.
— Держи правее… Нажми… Лодку-то окатить придется — вся в крови…
Море сверкало, и его гладкая голубая поверхность уходила, казалось, за горизонт, сливаясь с небом, в котором нарождались, росли и таяли белые легкие облака. Неизвестно откуда появлялась вдруг розоватая тучка, потом распадалась, исходила клубами легкого пара, мгновение — и ее уже нету — растаяла в знойном воздухе. Иногда, вызывая рябь, пробегал легкий, прохладный бриз, и потом снова все успокаивалось и горячий воздух снова становился неподвижным.
На юго-востоке виднелись куттер и две лодки: три черных точки. На западе, на голубой, зеркальной поверхности моря, была только одна точка: лодка Емельяна Романова. Он был ближе всех к «мамаше». Из-за горизонта поднимался в небо ее тонкий дымок, как бы говоривший: «Это я. В случае надобности — найдете меня здесь».
Ермолай еще не считал, что такая надобность для него настала. Голый по пояс, мускулистый, как штангист, с красным, вздернутым носом, красными скулами и маленькими, голубыми глазками, он сидел в лодке и, укладывая снасть, хохотал во все горло. Причиной его веселости было то, что говорил сидевший против него малый лет восемнадцати, усердно работавший веслами. За малым, на второй банке, греб молодой рыбак с жесткими черными волосами и сдвинутой на самый затылок пилоткой. Судя по не сходившей с его лица улыбке, он тоже, по-видимому, с удовольствием слушал говорившего.
Этот красивый, худенький паренек с зеленовато-карими глазами, был, казалось, очень сердит — и особенно потому, что на весело хохотавшего Ермолая вовсе, очевидно, не действовало то, что он говорил. Старшина смеялся над ним, не отвечая на его упреки.
— Эх, Андрей, Андрей! Когда ж ты бриться начнешь? А то у тебя борода на целый аршин отросла!
Паренек, у которого еще даже и пушка на подбородке не было, обиженно протестовал:
— Ты, дядя Ермолай, вместо того, чтобы сурьезным человеком быть и меня слушаться зря надо мной смеешься! Черт с ней с бородой, оставь ты ее, дядя Ермолай, в покое! О себе лучше подумай, как ты в полдень на промысел вышел, потому что с вечера пьян был. Ты бы, ей-богу, водку эту проклятую бросил. Много ли в ней толку, в водке-то! Я на море пришел, чтобы, значит, работать, старикам своим помогать, а ты, дядя Ермолай, пьешь, туды твою мать! Ежели ты на промысле, значит, работай, а не пьянствуй, черт бы тебя драл! Я с тобой в море больше не выйду, так и знай. С другим старшиной выйду, а с тобой нет, ну тебя к…