Паренек отчаянно ругался, но ругань его звучала как-то жалобно и просительно, что именно и приводило в восторг второго гребца. Ермолаю, однако, становилось не по себе. Он смущенно заерзал и, наконец не выдержав, заговорил:
— Из тебя бы сектантский проповедник вышел, больно ты ладно говоришь… людей на добрые дела наставляешь и, главное, все как по-писаному, без всяких выражений!
Второй гребец задыхался от смеха, держась за живот. Но Андрей был невозмутим:
— А как с тобой без выражений? Ты сам скажи: прав я, мать твою… или нет?
— Помолчал бы, срамник… — пробормотал Ермолай, не выдержав взгляда зеленых, сверкавших негодованием глаз. — Парень ты молодой, а ругаешься — слушать тошно…
— Тебе от позавчерашней пьянки тошно! Тебя четыре человека держали, воды десять ведер тебе на голову перед заседанием вылили! — не унимался паренек.
— Ну насчет ведер — это ты соврал, — обиделся Ермолай. — Меня из брандспойта окатили.
— Водка твоя, которую ты без толку лакаешь, она скверная, а моя ругань никому худа не сделала. Сведет тебя пьянство в могилу, помяни мое слово, дядя Ермолай, что сведет.
Ермолай тяжко вздохнул. Ему стало не по себе. Он подтянул еще сажени две снасти и печально посмотрел через борт, но вдруг изменился в лице и принялся работать с удвоенной скоростью.
— Готовь багор! — приказал он Андрею.
Парень повиновался. Вскоре на поверхности появилась голова большого осетра. Андрей молниеносным движением поддел его багром, и все трое, с, немалым трудом, вытащили из воды бившуюся рыбину. Когда, наконец, окровавленный осетр был уложен брюхом вверх на дно лодки, уставшие рыбаки облегченно вздохнули.
— Полтораста кило в нем, пожалуй, будет, — пробормотал Ермолай. — Теперь, кажется, можно бы и к мамаше податься…
Андрей пристально посмотрел на старшину, от чего тот сконфуженно заморгал.
— Однако мы в море еще ночку побудем… — продолжал он, — а если рыба пойдет, то и завтрашний день… А ты чего, дурак, зубы скалишь? — огрызнулся он вдруг на второго гребца. — Я тебя научу, как рожи строить! Будешь знать!
— Я ничего… — сдавленным голосом проговорил рыбак, прячась за спину Андрея и корчась от смеха.
Ермолай, сажень за саженью, продолжал выбирать из моря коричневую, пропитанную соленой водой, снасть.
— Горло она жгет, водка эта… — философски проговорил он, словно про себя. — Скверно очищена, должно быть… Молчи, дьяволенок, будет ругаться-то. Ну и хайло же у этого мальчишки, прости господи!
Ермолай продолжал работать, но прежняя веселость его исчезла. Его тошнило и сильно клонило ко сну. Он был мрачен и сердит — насколько этот добродушный богатырь вообще мог быть сердит.
Но долго сердиться он был не в состоянии, особенно на своих помощников. Через несколько минут, стоя на коленях и не выпуская спасти из правой руки, он уже бил себя кулаком в могучую грудь:
— Черт бы вас побрал! Я вас все-таки люблю! — кричал незлобивый старшина. — Здесь вы у меня, дьяволы, в самом сердце!
Повернувшись к ним широченной спиной, он снова принялся тянуть снасть. Его тяжелые, жилистые руки терпеливо повторяли тысячи раз одно и то же движение.
XXV
Вокруг «Октябрьской звезды» царило оживление. Один куттер, врезаясь форштевнем в мелкую волну и поднимая пену, уходил на промысел с двумя лодками на буксире; другой — приближался с северо-востока. Стоя в двухстах саженях от парохода, ждали своей очереди к разгрузке еще два мягко переваливавшиеся с боку на бок куттера, мачты которых раскачивались в воздухе, как маятник метронома.
У высокого борта «Октябрьской звезды» уже стояли, разгружаясь, прибывшие раньше лодки. Баковая грузовая стрела спустила огромную сетку, в которую Емельян с Космой — они уже были здесь — принялись кидать камбалу, мелких черноморских акул, морских котов и прочий улов. Камбалу осторожно брали за рот, чтобы не уколоться об ее шипы. Двух белуг, в каждой из которых было не менее двухсот килограммов, подцепили на крюк — сетка бы их не выдержала. Сверху, с командного мостика, на рыбаков смотрели стоявшие рядом капитан Хараламб, старший помощник Николау, старик Стяга. На баке, перегнувшись через планшир, стояла Маргарита и глядела, как Косма заканчивает грузить последнюю сетку. Рядом с ней был какой-то седой матрос. Наконец испачканная кровью и рыбьей чешуей лодка опустела. Косма, вооружившись черпаком и шваброй, принялся ее мыть. Емельян поднялся на палубу по штормтрапу, а Косма, вымыв лодку, ухватился за трос подъемной стрелы и вскочил на железное кольцо сетки, в которой было уже не менее тонны рыбы. Проделал он это с той легкостью и гибкостью, которыми, несмотря на огромный рост, отличались все его движения.