— Вира! — крикнул парень, найдя равновесие.
— Куда забрался? Слезай оттуда! — кричали ему со всех сторон.
Люди не знали смеяться ли этой выходке или тревожиться за смельчака. Но, повинуясь команде «вира», паровая лебедка уже загудела, трос натянулся и Косма взвился в воздух. Если бы девушка в спецовке с засученными по самые колени штанами, обнажавшими ее стройные белые ноги, пожалела Косму и посмотрела бы на него внимательнее, она, может быть, заметила бы то, чего никто не замечал: в веселости этого парня было что-то натянутое, а его сильные, кажущиеся такими легкими движения едва скрывали усталость и грусть. Но девушка беззаботно смеялась, глядя на его висевшую над сеткой фигуру, и не только ничего этого не замечала, а еще, повернувшись к лебедчику, задорно кричала:
— Майна, Лае, майна! Пускай выкупается в море, а заодно и рыбу прополощет!
Лае приготовился окунуть сетку в море или, может быть, только прикинулся, что он собирается это сделать.
Но в эту минуту с командного мостика раздался зычный голос Николау:
— Это еще что такое? Кто здесь распоряжается лебедкой? Вы, товарищ, ступайте на завод! А ты, Лае, о чем думаешь?..
Тут вспомнив про Прециосу, он замолчал. «Опять я на них накричал! — с досадой подумал старший помощник, направляясь в свою каюту. — Язык мой — враг мой…» Он был очень сердит: «Впрочем, им, бездельникам, поделом. Долго ли до беды…»
Угроза купания нисколько, казалось, не испугала Косму. Когда его наконец подняли, он спокойно спрыгнул на палубу и развязал сетку, как ни в чем не бывало, подался в сторону — и тонна рыбы вывалилась на палубу. Рабочие сразу принялись набирать камбалу в корзины и взвешивать улов. Емельян стоял подбоченясь поодаль.
— Косма, — крикнул он, — дай мне нож!
Косма достал из-за голенища резинового сапога два ножа и, ни слова не говоря, подал один из них старшине. Оба склонились над белугами и стали их разделывать. Лае, оставив лебедку, подошел с брандспойтом, чтобы окатить испачканную рыбой палубу. Маргарита, глядя на Косму и лукаво улыбаясь, шепнула Лае что-то на ухо. Тот сделал вид, что он не расслышал. Косма склонился еще ниже и с еще большим усердием принялся работать сверкавшим на солнце и отточенным, как бритва, разделочным ножом, то и дело бросая на соперника — когда тот не мог этого заметить, — убийственные взгляды.
Косма, казалось, совершенно бесцельно бродил по пароходу. Всякий, кто видел его в эту минуту, невольно думал: «Ну и здоров же этот рукастый детина, только делать ему нечего!» Косма действительно имел вид праздношатающегося. Он поглядывал по сторонам своими детскими глазами и, не вступая ни с кем в разговор, преспокойно разгуливал по палубе.
Добравшись до кормы и подойдя к брандспойту, будто бы для того чтобы напиться из привязанной к крану жестяной кружки, он поднес ее к губам с единственной целью посмотреть через ее край на ют, где сидела на скамейке интересовавшая его парочка.
Маргарита, сложив руки на коленях, скрестив под лавкой голые ноги и позабыв про все на свете, глядела на своего кавалера. Лае — это был никто иной, как он, со своим роскошным перманентом и неотразимыми бачками, в полосатой фуфайке, не скрывавшей вытатуированных на руках якоря и русалки, — тихо говорил ей что-то. Оба не сводили друг с друга удивленно-влюбленных глаз, словно на свете никого, кроме них, не существовало. Погода была штилевая; на море, напоминая домашних уток, плавали чайки, а в голубом небе — похожие на чаек белые облака. Но гораздо ближе к ним, чем чайки и облака, были боцман Мариникэ и рулевой Продан. Голые по пояс, с повязанными вокруг шеи платками, они сращивали порвавшийся трос и вовсе не интересовались влюбленными, которые то блаженно улыбались, то снова становились серьезными и заглядывали в глаза друг другу, словно отыскивая в них что-то новое и сами удивляясь тому, что они находили.
Косма аккуратно поставил кружку на место и вытер рукой рот. К брандспойту подошел старший механик и пустил сквозь зубы свое любимое:
— Фиу-фиу-фи!
— Смотрите, пожалуйста! Совсем одурели! — сказал он, заметив влюбленную парочку.
Косма, к которому он обращался, уставился на него своими далекими голубыми спокойными, ничего не выражавшими глазами и ничего не ответил, словно он был глух и нем или не понял сказанного. Потом медленно повернулся и, покачивая могучими плечами, пошел прочь.