Море укачивало его, убаюкивало. Иногда рядом с ним разбивался гребень волны, и это пробуждало его. Потом Матвей снова засыпал. И даже видел сны. Ему снилось, что он разговаривает с женой, с детьми. «Смотри, — будто говорил он жене, — я отнес ребенка туда, куда ты велела, и убил кошку, чтобы она вас больше не обижала». Раз как-то он проснулся, стуча зубами. Ну и холодно же. Он совсем застыл. Когда долго плаваешь в море, коченеешь, мускулы перестают слушаться, начинается ломота в костях. А без пробкового пояса долго держаться на воде вообще невозможно. Оцепеневшие руки отказываются повиноваться и человек идет ко дну. Господи, сколько еще продлится эта бесконечная ночь? Тысячу лет? Ведь она уже длится целую вечность. Он засыпал, просыпался, снова засыпал — сам не зная сколько раз. Сколько ушло на все это времени? Долго ли еще до рассвета? Должно быть, скоро утро. Но почему же не светлеет небосклон? Кругом только темень да зыбь. «Где же вы, братцы? Поспешайте! Я тут!» Зря кричишь, Матвей! Только напрасно себя растравляешь! Тебя никто не услышит…
Матвей снова уснул и проснулся от ощущения, что захлебывается, — в ноздрях была вода. Он забился в смертельном ужасе. Тело казалось страшно тяжелым, — гораздо тяжелее обыкновенного. Он вдруг понял отчего: пробка пропиталась водой. Матвей поспешил сбросить пояс, который медленно пошел ко дну, и поплыл, с трудом передвигая закоченевшие члены. Чу! Что-то послышалось… Это щелкали от холода его собственные зубы. Он попробовал удержаться и не щелкать зубами, но не смог. Холод пронизывал его насквозь. Плыл он кое-как, скорее барахтался в воде, чем плыл, лишь бы удержаться на поверхности. Глянув вверх, Матвей увидел прорыв в тучах — полосу звездного неба. Оно казалось бледнее, чем раньше, — признак приближающегося рассвета. Скоро должен придти куттер. Ждать, по его расчетам, оставалось недолго и Матвей стал ждать. Он ждал, чтобы на востоке заалело небо, чтобы там, на горизонте сначала открылся огненный просвет, потом целый огненный купол, а потом, из-под этого купола глянул бы круглый красный глаз солнца: вот, мол, я дарю тебе жизнь!
Но прогалину снова затянуло тучами и снова все погрузилось в кромешную, беспросветную тьму. А Матвей все плыл и плыл.
— Не хочу! — бормотал он. — Зачем? За что?
Он остро, больно чувствовал свое одиночество, свою затерянность в этом бескрайнем море, в этой бесконечной ночи. Выбившись из сил, он утонул перед самым рассветом.
Между тем «Октябрьская звезда» собирала своих рыбаков. Из ее трубы валил дым, который ветер пригибал к волнам. В пепельно-голубом предрассветном освещении полосы от ее прожекторов казались ослепительно белыми. Рыбаки карабкались на пароход по штормтрапу, потом подъемные стрелы тянули на борт лодки. По палубе текла вода, гремели лебедки, из-под их колес выбивался пар, натянутые тросы поднимали раскачивавшиеся в воздухе лодки. Лебедками управляли боцман Мариникэ, Продан, старший помощник капитана Николау и Прикоп. Поднимать лодки в сильную зыбь — дело нелегкое и небезопасное. Каждую минуту можно было ожидать, что одна из них сорвется и грохнется о палубу, ранив или даже убив кого-нибудь из команды. Поэтому, как было принято в таких случаях, на лебедках работали коммунисты. Николау, конечно, не был обязан лично управлять лебедкой, но всегда добровольно участвовал в подобных операциях. Мог бы предложить свои услуги и Прециосу, но он всю ночь пил в своей каюте и теперь у него тряслись руки.