— Ступай, ложись, а то еще осрамишься, выйдет история… — шепнул ему Прикоп.
Не отводя своих холодных, жестких глаз от махавшего ему с мостика Константина, он хладнокровно и сосредоточенно управлял лебедкой. Оттуда, где он стоял, ему было слышно, как возмущенные рыбаки яростно ругали служащих треста в Констанце, которые не выдавали им штормовых фонарей, а если и выдавали, то без стекол. «Нужно будет сказать Василиу, чтобы он был осторожнее», подумал Прикоп, крепко держась за железные рычаги лебедки.
XXVI
Сильный ветер и дождь почти тотчас же прекратились, но утро было пасмурным. Набегавшие порывы ветра продолжали волновать пепельно-серое море. Мертвая зыбь сильно качала пароход. Он шел не торопясь, возвращаясь на то место, откуда его отнесло ночным штормом, и то поднимался так высоко, что под его форштевнем показывалась выкрашенная суриком подводная часть, то тяжело проваливался в пропасть между волнами, выбрасывая фонтаны кипящей пены, и тогда высоко над водой взлетала корма и в пропитанном брызгами воздухе яростно на холостом ходу крутился винт. Весь корпус «Октябрьской звезды» вздрагивал и трясся от его бесполезной работы. Пепельно-синее море выглядело мрачным, враждебным, чужим; по небу быстро неслись гонимые ветром тучи, было холодно.
Капитан Хараламб стоял на командном мостике вместе с Николау. У обоих в руках были бинокли. Они искали на горизонте серые точки — куттеры. Но как их увидишь на фоне пепельно-серого неба и пепельно-серых волн? Все же бинокль изредка нащупывал шедший к пароходу куттер с лодками на буксире. Он то появлялся на гребнях волн, то исчезал — с тем, чтобы появиться снова на следующем гребне.
Капитан оглянулся, словно ища чего-то, потом посмотрел вниз — на бак. Там поднимали на тросах лодки, проведшие эту ночь недалеко от парохода. Рыбаки, которым было нечего делать, громко балагурили и смеялись чему-то, что говорил Емельян Романов. Расслышать, что именно он говорил, было невозможно — его слова относил ветер. Капитан сложил руки рупором и окликнул его. Когда тот поднял голову, он махнул ему, чтобы шел наверх. Романов отпустил напоследок какую-то шутку, от которой рыбаки чуть не покатились со смеху, и мигом вбежал по трапу на командный мостик.
— Посмотри-ка, братец, вон туда, — сказал капитан, — тебе простым глазом видней, чем нам в бинокль. Скажи: верно, что он без лодок идет?
Налетевший шквал поднял сильную волну, море покрылось барашками. Романов устремил взгляд вдаль, туда, где пепельно-серая вода и белые гребни сплетались в непрерывном движении. Он несколько мгновений неподвижно, с застывшим лицом, глядел в одну точку, потом повернулся к капитану и уверенно произнес:
— Так и есть! Этот растерял лодки.
— Не может быть! — воскликнул Хараламб. — Не может быть! Рехнулись они, что ли!
Емельян не ответил и посмотрел вокруг. В кильватер «Октябрьской звезды» шли, болтаясь, как пробки на воде, куттеры, уже приведшие свои лодки. Дальше видно было, как подходили, буксируя, три лодки, еще один куттер. Лодки издалека были похожи на черных муравьев, которые то взбирались на водный хребет, то проваливались в пропасть, потом снова, с трудом, ползли в гору. В лодках никого не было. Рыбаки перешли на куттер, и было видно, как они держатся за такелаж, чтобы не упасть.
— Давайте остановимся и заберем их, — обратился капитан к Николау.
Старший помощник перевел рычаг «телеграфа» на середину. Мгновение — и стрелка передвинулась по циферблату на «стоп»: машина подтвердила, что команда принята и исполнена. Дрожь парохода уменьшилась, потом вовсе прекратилась. Осталась только килевая качка — подъем и падение, вверх и вниз…
— А вон еще один идет, — сказал Емельян, указывая на юго-запад. Капитан направил в ту сторону бинокль.
— Что за черт!.. — пробормотал он немного погодя. — Этот как будто тоже без лодок. Что они, с ума все посходили, что ли?
Рыбак, прищурившись, вгляделся в даль:
— Этот не наш… Должно быть, из Констанцы…
Капитан удивленно, как на чудо, посмотрел на него и ласково улыбнулся.
— Знаешь, Романов, — сказал он, — когда тебе глаза больше не понадобятся, ты мне их подари…
Емельян промолчал. Шутка польстила ему, но как настоящий морской рыбак, он считал неприличным обнаруживать свои чувства. Капитан отошел от него в другой конец мостика и смотрел теперь на первый, шедший без лодок, куттер. «Что он с ними сделал? — недоумевал Хараламб. — Неужто растерял, бросил в море? По поданному с парохода утром сигналу — были пущены ракеты, — все куттеры должны были вернуться и привести лодки. Кажется понятно». Капитану хотелось сказать Николау, что он беспокоится за людей, оставшихся в лодках, — не случилось ли с ними чего? Но по давно установившейся привычке, он сдержался и промолчал. Ему нравилось быть скупым на слова, говорить только самое необходимое. И теперь, вместо того, чтобы поделиться своей тревогой со старшим помощником, он продолжал мрачно и безмолвно смотреть вдаль. Рядом с ним Николау следил за куттером, который, по словам Емельяна, шел из Констанцы. В последнее время старший помощник стал во многом походить на капитана: он был также печален и угрюм. Никто больше не слышал его крика. Он бродил по судну и словно искал что-то или чего-то ждал. Николау не потерял доверия к партии, нет, но он потерял терпение. «В конце концов, — думал он теперь, стоя на командном мостике рядом с капитаном, — у товарищей в обкоме и кроме нас дела довольно. Мы их ждать не станем, а начнем борьбу сами, своими средствами. Фактически мы уже начали действовать прошлой ночью… А бороться надо, так дальше продолжаться не может. Необходимо положить предел этому безобразию…»