— Зачем? — спросила свекровь.
— К доктору, — ответила Ульяна, не глядя на старуху.
— Больна ты, что ли?
— Стало быть, больна, — отрезала невестка. — Очень даже больна! — прибавила она вдруг, потом смолкла, словно сама испугалась сказанного.
— Шлюха ты, больше ничего, в том и вся твоя хворь! — завопила старуха и принялась ругаться скверными словами.
— Ты отсюда не уйдешь, пока Симион не приедет! — рявкнул старик.
— Это почему же? — удивилась Ульяна.
— Потому что он тебе перед господом богом законный муж и ты обязана его слушаться! — кричал Евтей.
— Муж он мне перед чертом-дьяволом! — с дикой ненавистью воскликнула Ульяна: — А вы меня не удержите, а то обоих убью!
Это было сказано с такой решимостью и с такой безудержной страстью, что старики потом долго не могли придти в себя, глядя ей вслед с открытыми ртами.
— Стыд потеряли… — сказал Евтей, оправившись. — Ни в бога не веруют, ни закона не уважают… ничего больше не признают… Последние времена настали… Конец света пришел…
Он поднял голову и прошамкал, глядя в голубое далекое небо, в котором высоко-высоко плыли легкие, как пух, весенние облака:
— Доколе ты будешь терпеть их, господи? Доколе?
XXXI
На следующий день, после обеда, Адам, стоя у стола в одной из комнат обкома, рылся в бумагах, приводя в порядок лежавшие перед ним папки. Он был один. Рядом, в соседней комнате, за стеклянной дверью, ходили, разговаривали люди, было слышно, как кто-то сердито кричал в телефон: «Не прерывайте, товарищ! Мы говорим! Да, да, говорим!»
Дверь открылась и в нее, вопросительно озираясь по сторонам и морща лоб, просунул голову быстроглазый юноша.
— Товарищ Жора, — сказал он, — вас спрашивают.
— Кто? — спросил Адам, не поворачиваясь и не отрывая глаз от раскрытой перед ним папки.
Ему никто не ответил. Дверь закрылась. Адам выпрямился и круто повернулся.
Легонько отстранив быстроглазого паренька, в комнату вошла Ульяна. Она прикрыла за собой дверь и, не произнеся ни слова, остановилась, как вкопанная. Это была еще молодая женщина. Когда-то нежное лицо ее загорело, огрубело от крестьянской работы. Но длинные, словно нарисованные, брови были те же, что прежде, и все так же ясно из-под длинных, черных, ресниц глядели большие серые глаза. Зато губы, когда-то свежие и влажные, были теперь сухи и придавали всему лицу выражение печали и в то же время решимости. Все же в ее ясных глазах была улыбка и даже вызывающая улыбка. Она стояла перед ним, высокая и стройная, как шестнадцатилетний юноша, но с округленными бедрами и тонкой, гибкой девичьей талией. Ее большие, красивые, но уже начинавшие покрываться морщинами от работы, руки были выжидательно вложены одна в другую. Смелая, вызывающая улыбка играла только в глазах. Ульяна молчала.
Адам побледнел. Несколько мгновений они неподвижно стояли друг против друга.
— Что с тобой? — хрипло спросил Адам, жадно рассматривая Ульяну.
Он заметил начавшие обозначаться морщинки у глаз и углов рта. Свежесть только что распустившегося цветка была утрачена. Тяжелый труд наложил свою печать на эту стройную крестьянку-рыбачку. Было видно, что красота ее скоро поблекнет. У него что-то болело в груди, что-то, словно острыми когтями, мучительно сжимало ему сердце.
— На тебя пришла посмотреть, — слегка краснея, сказала Ульяна. — По дороге зашла… к родным в город приехала и зашла… дай, думаю, наведаюсь… про здоровье спрошу, — закончила она, неуверенно усмехнувшись.
— Хорошо, — низким, хриплым голосом проговорил Адам. — Видела и уходи.
И чуть не шепотом повторил:
— Уходи!
У Ульяны задрожали углы рта. Глаза заволокло слезами.
— Прости меня, — пробормотала она. — Для того и пришла… чтобы простил.
У Адама вырвался короткий, горький смешок:
— Легко сказать «прости». А чем ты заплатишь мне за те ночи, которые я провалялся в тюрьме, на голых досках, думая о тебе. Да и с тех пор…
Он хотел сказать: «Да и с тех пор я только о тебе и думаю», но спохватился и больно прикусил себе губу.
— Никогда я тебя не прощу! Слышишь — никогда! За все те годы, что я промучился на каторге, чуть рассудка из-за тебя не лишился, а ты со своим Симионом в кровати валялась — поганилась. Неужто тебе противно не было?
Он с отвращением плюнул на пол. Ульяна растерянно двигала губами, желая что-то сказать, но он ей не дал:
— Неужто тебе даже стыдно не было? Себе прощение просишь, а меня тебе не жалко было? За тогдашние муки кто меня пожалел? А теперь говоришь «прости»…