Неспеша двинулась к маячившему пламени, которое стало значительно ярче после того, как я прошла вдоль излучины реки. Те, кто остановился здесь на ночлег, безусловно выбрали хорошее место. Ветер лишь робко касался верхушек тёмных елей, не задувая со всех сторон. Пологий берег украшали мелкие камни, по которым было удобно ходить — это были вовсе не те булыжники, на которые я натыкалась, пока брела в темноте.
Стараясь держаться на значительном расстоянии, обогнула лагерь и зашла со стороны леса, чтобы затеряться среди могучих стволов деревьев и, если потребуется, броситься в спасительную чащобу. Запах смолянистого дыма, жаркого ударил в нос. Жадно вдохнув его, затаилась, стремясь разглядеть обитателей небольшого лагеря, разбитого у самой кромки воды.
Двое дюжих мужчин весело переговаривались, впиваясь зубами в пригоревшее мясо, по всей видимости только что снятое с костра. Третьего же я заметила не сразу: он почти не шевелился, лежал, связанный бечевой, до крови врезавшейся в его незащищённые одеждой лодыжки и запястья, и не издавал ни звука.
— Ты, Хват, зубы-то мне не заговаривай. Продашь свою девку или нет?
— Чёрта с два, тебе паршивец! Получше найду кого, не с такой кривой рожей.
— Как же, охотников-то на твою дочурку нет. Лет пять ещё и совсем обрюзглой станет, жиром заплывёт, что порося. — Хохотнул один из мужчин, вытирая сальные руки о штаны. Его беззубая улыбка была видна мне даже из укрытия и ничего не вселяла в душу, кроме безотчётного страха.
— Отходить бы тебя по рёбрам кочергой, да рука всё ещё плетью болтается. — Поморщился тот, кого назвали Хватом. — Здорово этот сукин сын меня приложил, так бы и вздёрнул его на суку. Уж там-то он заплясал как миленький.
— Э, нет, браток. Хочешь — зубы повыбивай или ещё чего для отстрастки, только вешать нам его не с руки. Награду за эту зверюгу дают, только если живым приволочём. Да и зря что ли мы за ним целую луну по лесу шарахались? Марамыш с дружком нам бы не простили: они-то уже награды не получат с его башки.
— Мда, — задумчиво пробасил один из головорезов и сделал большой глоток из фляги, передавая её товарищу. — Помянем.
Пленник слабо дёрнулся, и один из мужиков, облизав пальцы, издевательски швырнул в него обмусоленную кость.
— На-ка, пожри, браток, напоследок. Спета — хтьфу! — волына: через неделю в Лихаборье тебя четвертуют детишкам на потеху. Разбросает твои потроха вонючие на милю окрест, ими зверьё полакомится.
— Не трать слова, Янсель. Этим тварям ни страх, ни жалость неведомы. С ними только один разговор, — охотничий нож мелькнул в воздухе, — улыбочку от уха до уха, и делу конец.
— За живого на тридцать лир больше дают, — с похабной усмешкой протянул Хват и безразлично отвернулся, ковыряясь в зубах.
— И то верно, — процедил другой головорез и растянулся подле костра, подоткнув под себя какую-то тряпку.
Втянув голову в плечи, испуганно замерла: после увиденного и шевельнуться страшно. А ну как услышат шорох? Тошнота подкатила к горлу: церемониться с девкой никто не будет. Медленно двинулась назад, подальше от недобрых людей, встреча с которыми не сулила ничего хорошего. Сухая ветка предательски треснула под ногой. Цепкий взгляд мужика прошёлся по тёмным еловым лапам, укрывавшим меня.
— Посмотришь, Янсель? — Не размежая век, хрипло поинтересовался Хват.
— За кабанами ещё я по лесу не бегал, — отмахнулся мужик и продолжил обсасывать новую кость.
Выдохнула, и показалось, что сделала это непозволительно громко. Прокралась дальше от пяточка света, источаемого костром, и резко остановилось. Перед глазами всё ещё стояла ужасающая картинка связанного пленника. Четвертуют... Передёрнула плечами, стараясь перестать думать об этом. Может, и заслужил. Да только вот не похожи эти головорезы на дружинников кнеза. Разве вершили когда-то душегубы справедливый суд? Упрямо сжала губы: брошу человека в беде и самой станет свет не мил. Словно ноги кто сковал — не уйти, а и помочь нечем.