Подтянула колени к подбородку и спряталась за густой копной влажный волос — рыжие пряди шатром укрыли изнемождённое тело. Мышцы налились непосильной тяжестью: бессонная ночь не прошла даром и теперь отзывалась ломотой в каждой косточке. Моргнула, прогоняя омут сна, и тут же встрепенулась, вглядываясь в чащу: почудилось ли, что идёт кто-то? Крикливо защебетала говорушка, пристроившись на макушке ели, и я облегчённо выдохнула: не тяготятся пташки чужими заботами, им бы гнёзда вить да деток растить, а не над горькой судьбой дурнушки трели выводить.
Нет, самой мне нужно выбираться, на удачу полагаться нечего: и так повезло, что плачь.
Зачем-то попыталась во всех мелочах припомнить, как выглядели батька с матушкой в ночь Болинтвейна, когда виделись мы в последний раз: отец недоволен, ему затея эта не по душе, да отказать старейшине никак, а мать беспокоится... только за меня ли? Или за сестрицу, что на выданье принарядилась? Какого жениха приворожит, кто посватается?
Так и застала меня дрёма, и ещё долго мелькали передо мной обрывки воспоминаний, походившие на лоскутное одеяло. Вот старая повитуха грозит мне пальцем, вот Смирен — первенец Желанны требует медовых яблок с праздничного стола, а вот Дарен — молчит и смотрит с укоризной, будто провинилась я.
— Просыпайся, околеешь ещё... — Горячая мужская ладонь встряхнула за плечо. — На холодной земле сидеть не лучшая затея. Губы посинели уже.
Сонно размежила веки и не сразу поняла, почему заместо чудных голубых глаз из воспоминаний, на меня смотрят колючие, серые.
— К костру, говорю, иди, — начиная сердиться, произнёс мужчина и как-то обречённо посмотрел на мои израненные ступни.
Тут же неловко поджала их под себя и, пытаясь отодвинуться, вжалась в ствол дерева.
Незнакомец нетерпеливо повёл плечом, словно его невероятно раздражало моё молчание, и стянул с себя остатки некогда белой рубахи, а затем, не произнося ни слова, стал рвать её на длинные лоскуты. Невольно посмотрела на обнажённый торс мужчины — сплошное сплетение мышц, и жил, и кровоподтёков, оставленных чьим-то добротным сапогом. Может, и трещина в кости где есть, да только не жалуется и звука не произнёс.
— Давай сюда ногу.
Воинственно скрестила руки на груди: у самого две, обойдётся.
Мужчина нахмурился больше: видно, что сдерживается из последних сил, но если вконец разозлить, то и ударить может — привык, знать, командывать.
— Онучи сделаю, дурёха.
От неожиданности ослабила бдительность, за что сразу и поплатилась: дёрнул-таки, но не сильно и стал неспешно наматывать ткань, защищая ступню от порезов.
Смущённо кашлянула:
— Как же ты?
Мужчина хмыкнул:
— На мне как на собаке заживает — о себе беспокойся лучше.
Поджала губы, вспомнив, как лесные душегубы говорили про незнакомца то же самое, только в более крепких словцах, и ничего не стала отвечать.
Взволнованно вскрикнула говорушка и и тут же замолкла: видно, и у неё не было настроения щебетать попусту.
Мужчина прислушался к затаившемуся лесу и, больше не глядя в мою сторону, бросил:
— Ночь холодная будет, слечь можно запросто. Так что не вороти нос от костра, и так дохать будешь добрую неделю.
Не сдержавшись, фыркнула. Даром, что душегуб: обо мне и батька так не заботился. Но к небольшому огоньку, с жарким треском поедавшему сырые ветки, всё же подсела. И когда только успел развести костёр? Задумчиво перекинула волосы на грудь и стала неспеша их перебирать, стараясь хотя бы немного согреться. Тонкие пальцы, привычные к работе по хозяйству, мелькали средь рыжих локонов, словно пряли кудель в святцы. Часто женщины, увлечённые общим делом, запевали тягучую песнь о делах давно минувших дней. Пела и я, только тихо, робко, почти шёпотом и сидела в дальнем углу светлицы, как нахохлившийся воробушек. Того и гляди отец отругает да за ухо домой отведёт.