Практически весь день без остановки шёл дождь, то принимаясь сильнее, то ослабевая. Волосы давно намокли, и с них тяжёлыми каплями стекала вода. Прикрыла глаза, ощущая, как в груди ворочается нездоровый кашель, прогоняемый скупым солнечным теплом, и тут же мотнула головой, стараясь об этом не думать: сейчас нужно быть сильной как никогда.
Изредка мы останавливались, забираясь под шатры ёлок, чтобы перевести дух и хоть чуть-чуть подсохнуть, и вновь шли дальше, петляя подобно зайцам. Пару раз натыкались на охотничьи силки, и тогда нам приходилось уходить в глубь леса, чтобы избежать нежеланных встреч с дрегвами, поселения которых раскинулись всюду вдоль дороги, ведущей в Лихаборье. Ингвар сказал, что по ту сторону течёт широкая река — Прядва, которая узким ручейком начинает свой путь с холмистых земель за много вёрст отсюда, и опоясывает город, делая его неприступным.
Слова мужчины казались далёкими, словно доносились из-под воды, хотя он шёл впереди, указывая путь. Я с трудом понимала их смысл, ощущая болезненный жар, охвативший тело. Тяжёлое дыхание срывалось с губ, и Ингвар, заметивший, что я стала отставать, замедлился, подстраиваясь под мой шаг. Мир подёрнулся странной дымкой, которая приглушала звуки и делала зыбкими очертания деревьев. Казалось, только стук собственного сердца тревожил слух. Поэтому, когда мы остановились на ночлег, я как подкошенная упала на землю, желая стянуть с себя одежду и забиться в тёплый сухой уголок, где ничто не потревожит, но это было невозможно: с неба по-прежнему накрапывал дождь.
— Огонь разжигать нельзя, — заметив, как я дрожу, сказал спутник.
Кивнула, тщетно потирая предплечья, чтобы согреться. Я и сама это прекрасно понимала, но ничего не могла с собой поделать: сырость, которую принёс дождь, сменилась невыносимым холодом, обжигающем нутро, и лихорадкой.
Сжалась, втянув загустевший воздух, и постаралась расслабиться, обманув озноб, охвативший тело. Помнится, последний раз я хворала так сильно позапрошлой зимой, когда у Желанны начались схватки, и я побежала к повитухе в одной исподней рубахе, от волнения забыв про жалящий мороз.
Тяжёлая мужская ладонь опустилась на лоб, и я тут же дёрнулась, стремясь прекратить прикосновение.
— Тебе нужно согреться, — с глухой злостью произнёс Ингвар, словно был раздосадован моей слабостью.
Промолчала и приоткрыла глаза, оглядывая небольшую ложбинку, где мы остановились, в поисках самого сухого места, и с удивлением заметила, как мужчина стягивает рубаху, бросая её на землю, и протягивает мне руку.
— Иди сюда, Милена.
Яростно мотнула головой, отказываясь от этой странной помощи.
— Дахтенг! — Воскликнул Ингвар и, подхватив меня с земли, словно пушинку, уложил на расстеленную влажную рубаху, намереваясь лечь рядом.
Разомкнула сухие губы и стукнула по широкой груди кулаком:
— Иди к Вёльну со своей помощью!
Но спутник словно и не заметил моего сопротивления, сжимая меня в медвежьих объятиях, чтобы я не смогла двигаться.
— И про этого загадочного Вёльна ты мне тоже всё расскажешь, Милена.
Встретилась с серыми колючими глазами, которые выворачивали душу наизнанку, и выдержала взгляд, чувствуя, как в груди зарождается буря, которой было суждено угаснуть, не начавшись.
Тепло, исходившее от Ингвара, медленно растекалось по телу, прогоняя дрожь и оставляя за собой лишь невероятную слабость. И чем больше я согревалась, тем безвольнее чувствовала себя в кольце сильных рук.
Полувсхлип-полустон сорвался с губ, и я уткнулась лбом в широкую мужскую грудь, принимая поражение. Силы неожиданно покинули меня, словно волна прибоя, уносившаяся вдаль. Хотелось только одного: знать, что я не одинока в этом негостеприимном мире, где всякий лишь норовил обмануть меня ради какой-то неведомой выгоды. Как бы смеялась Голуба, заслышав такое! Представила, как она недоверчиво морщит нос и тут же, сообразив, что это глупая шутка и ничего более, хохочет: "За тобой? Да сам кнез? Совсем что ли умом тронулась, сестрица? Как же твой ненаглядный? С тоски по тебе зачахнет ещё...".