И тут по ту сторону реки взвился огненный столп. Зажав ладонью рот, безмолвно наблюдала, как в центре него, охваченный злыми языками пламени, стоит жених. Никто из гостей не спешил помогать ему. Бессильно наблюдая за происходящим, я хотела закричать, что было мочи: "Скорее, помогите ему! Потушите огонь — толкните несчастного в спасительную воду", — но почему-то в ужасе молчала, широко распахнув глаза.
Говорят, раньше погибших в бою воинов сжигали, направляя к божественным чертогам их повелителя, но после перестали. Дед Шуйко рассказывал, что нет запаха хуже, чем горящая человеческая плоть. И я ему верила. Ноздри уже щекотал тлетворный запах, невыносимо-мерзкий, именно такой, каким он представлялся мне. Почему мужчина не мечется, не кричит? Отчего он застыл, сжимая меч, который не плавится в этом адском горне?
"Потому что он и есть огонь", — запоздало осознала я. Этот человек, полный гнева, сиял в языках исходящего от него пламени. И злиля он, похоже, на меня.
Испарина выступила на лбу, и бисеринка пота скатилась по вмиг заледеневшей спине. В голове набатом раздавался скрипучий голос старой повитухи: "И пусть осветит алое око луны Болинтвейна дорогу к наречённому твоему". И вот молитвы страждущих услышаны: невинная овечка, отданная на заклание, послушно бредёт навстречу своей судьбе — огненному змею, которому суждено погубить её.
Не раздумывая больше ни секунды, развернулась и бросилась бежать в спасительную гущу лесных ветвей.
В нежные ступни впивались острые, как стекло, хвоинки, шишки — поношенные кожаные сапожки остались где-то на дне морской пучины. Перепрыгивая через корявые корни, я неслась на перегонки со смертью, дыша, словно загнанная лань — до обжигающего свиста в груди. Бежать. Бежать, не останавливаясь, и только тогда у меня будет шанс спастись. Широкая река задержит погоню, и да скроют боги предательские следы.
Израненные ноги уже давно окропились кровью, но я всё ещё бежала, с каждым вдохом с удивлением находя в себе силы двигаться дальше. И так продолжалось до тех пор, пока крупные капли дождя не сорвались с далёкого неба — лесной дёрн превратился в размокшую грязь, которая кусками налипала на изодранный подол платья. Поскользнувшись, рухнула как подкошенная на землю, потянув лодыжку. Сжавшись в комок, забилась под вздыбившиеся корни столетнего дерева и притаилась там подобно раненому зверю.
Капли забарабанили сильнее, переходя в ливневые потоки. Задрав голову, подставила лицо, исхлёстанное колючими ветками, дождю и обессиленно выдохнула.
Каждый шорох пугал меня, но голоса людей и лай собак не нарушали извечной мелодии леса.
Уткнувшись в колени, спряталась под гривой рыжих волос и неожиданно для себя запела песенку, которую, не ведая о грядущей буре, беззаботно мурлыкала на ступенях родительского дома.
Тирли дум, тирли бом
Пели фейри за костром...
Глава 4
Пока добыча не убегает, она не добыча.
Гулкое уханье совы вырвало меня из цепких объятий опасной дрёмы. Вечерняя завеса сырого тумана укрыла многовековой лес молочной пеленой.
С трудом размежила веки и попыталась согреть дыханием заледеневшие ладони. Облачко пара окутало окоченевшие пальцы, даря на мгновение спасительное тепло, но вскоре оно отступило, и от этого стало ещё холоднее. Звенящая пустота в голове сменилась каким-то тупым безразличием: хотелось только одного — спать. Но я знала наверняка: поддаться этой слабости означало верную погибель, поэтому, превозмогая себя, встала и, пошатываясь, побрела дальше.
Влажные волосы облепили тело, словно погребальный саван, забирая из него последние крупицы жизненных сил. Опираясь на изборождённые морщинами стволы могучих деревьев, медленно продвигалась вперёд. Хотя, возможно, в этих чужих землях, где ни одна болотная кочка, ни одна ветка не были мне знакомы, неприветливый леший водил нежданную гостью кругами. Нужно было непременно вернуться к реке и пойти по её течению, чтобы понять, где я нахожусь и как отсюда выбраться. С преследователями я уже, судя по всему, разминулась, хотя если не согреться, то вовсе не это станет главной проблемой.