— Вполне. Подозреваю даже, что это быль. Государю или кому-то из его приближенных предложили покупать летательные аппараты Блерио или начать создавать свои. И знаете, что он ответил? «Прежде чем научить летать русский народ, я должен научить летать городовых!» Не получится ли так и с вашими подводными лодками? Допустим, они будут плавать дальше, глубже, быстрее? А станет от этого легче матросам? Сомневаюсь. Ещё больше мордовать станете. А то ещё и городовых посадите на свои лодки… Революция, говорите вы, мичман, а сами руку матросу не подали! Что, не так?
С минуту в гостиной никто не произнес ни слова. Мичман демонстративно отвернулся к окну. Краевский перебирал ноты у рояля. Воложанин нервно курил, остро поглядывая на своего оппонента, Рублёв с тоской смотрел на дверь.
Хозяйка дома разрядила обстановку, велев горничной подать чай, после чего взяла беседу в свои руки. Она очень красочно, почти не приукрашивая, рассказала историю подвига Ивана, чем вогнала того в краску.
Вообще он чувствовал себя не в своей тарелке. Он потерялся от мудрёных разговоров, от пристального внимания к его персоне и, наконец, от самой церемонии чаепития, показавшейся ему чересчур сложной. От всего этого матрос вспотел, но не решался вынуть из кармана клеш платок сомнительной чистоты. Потом он все же решился и, смущённо кашлянув, вытер лицо платком зажатым в кулаке.
Воспользовавшись тем, что после чая Воложанин откланялся – ему нужно было в институт, – Иван решил улизнуть вместе с ним. Это удалось ему только после того, как он дал обещание Марине прийти ещё раз. «Чёрта с два!» — мысленно прибавил он.
Они шли по улице молча: Иван – потому, что не знал, о чем говорить со студентом, Григорий – потому, что был погружен в свои мысли. Неожиданно он засмеялся:
— Ну Марина, отколола номер: переоделась – и айда на Миллионку! Что ни говорите, а для этого мужество нужно иметь! Удивительная всё-таки женщина! — нежная улыбка тронула его пухлые розовые губы. — Как вы думаете, насчёт пьесы про босяков – правда? Думаю – враки! Марина гоняется за выдуманной романтикой. А романтика в наши дни – это революция!
— Вы революционер? — с уважением спросил матрос.
— Я мечтаю им стать. Но мы, видать, состаримся в ожидании подвигов! Всё чего-то выжидаем, занимаемся болтовнёй, вместо того чтобы действовать…
— Это точно! — подхватил с живостью Иван. — Болтунов развелось – страсть! Я наслушался их на митингах… А как дошло до дела, так все эти врачи да студенты… — и осёкся, вспомнив, с кем идёт.
— Ничего, — ободрил его Воложанин. — Всё правильно. Но и среди интеллигентов есть люди дела. Если хотите – познакомлю. Вы слышали о партии социалистов-революционеров?..
В комнате раздавались стоны, пахло мятой: Софья Максимилиановна натирала виски мигреневым карандашом. Вновь неприятности со всех сторон обступили вдову «героя Цусимы», отсюда – очередной приступ мигрени, очередная служанка, гремящая кастрюлями в кухне…
Первая неприятность – сын Пётр. Он продолжал её позорить. Мало того, что он, вопреки её воле, бросил гимназию и нанялся подмастерьем в военный порт, он, видать, совсем спятил: ушёл из дому и, как ей недавно стало известно, живёт с какой-то бабой, уборщицей, что ли, у которой двое детей! Это не укладывалось в сознании. Теперь хоть на улицу не выходи – люди пальцами будут показывать!
Она массировала виски и рассматривала свое отражение в зеркале. Господи, как ужасно она выглядела! Не лицо, а широкая белая маска с морщинами возле глаз и бескровными сырыми губами. Она взяла было пуховку, но тут же раздражённо бросила на стол. Ни к чему всё это!
Вторая её неприятность – Сиротин (она продолжала так именовать Петрова), который оказался неблагодарной свиньёй: едва только власти вернулись в город и опасность для него миновала, как он исчез, не сказав ни слова. А кроме того, его уже несколько раз видели у этой шлюхи Штерн. Как могла она, Воложанина, забыть истину, что стареющим и некрасивым женщинам не следует знакомить своих мужей или любовников с молодыми и красивыми подругами!
Софья Максимилиановна снова застонала. Словно в ответ на этот стон раздался стук, в дверь, и тут же просунулась голова Лукерьи.
— Не спите, барыня? Там энтот пришёл, глазастый, с бородкой…
— Сиротин?! — вскинулась вдова. — Ах ты боже мой! Попроси обождать в гостиной… Подай коньяк.
И запорхала белой бабочкой вокруг лица пуховка, замелькали щётки и кисточки. Скрылись под пудрой морщины, губы заалели кармином, запах французских духов душистыми волнами пошёл по комнате. Молниеносные приготовления эти совершались под аккомпанемент стучащего метрономом сердца.