— Вот именно! — усмехнулся Петров. — Меня очень беспокоит их окружение, поэтому я должен знать о знакомцах ваших сыновей как можно больше. Но мне они не расскажут, а вам, матери, расскажут, а вы в свою очередь расскажете или напишете мне…
Воложанину обдало жаром, её лицо пошло красными пятнами. Она наконец поняла, какую уготовили ей роль. Она медленно поднялась со стула, её глаза гневно засверкали.
— Сударь! Вы предлагаете мне шпионить за моими детьми?!
Петров почувствовал, как им овладевает раздражение, его начинал уже бесить этот бесплодный, дурацкий разговор. Едва сдерживаясь, он смотрел на вдову в упор чёрными мрачными глазами с полукружьями мешков и холодно цедил сквозь зубы:
— Да, если вам угодно именно так выразиться! Но можно сказать иначе, более изящно, и тогда это будет не шпионаж, а выполнение святого материнского долга. Если вы отказываетесь, мы возьмём их в охранное, и там их заставят говорить, там это умеют… Короче говоря, судьба ваших сыновей в ваших руках! Вы поняли меня?
Она поняла, и перед её глазами поплыли фиолетовые круги, которые тут же поглотил мрак…
— …Вы слышите меня? — как из-за стены донёсся голос.
Софья Максимилиановна медленно открыла глаза. Она полулежала в кресле, над ней нависло напряжённое лицо Петрова с красными кривящимися губами, похожими на рот вурдалака. Как он страшен, этот человек, которого она раньше считала красавцем!
— Опять притворяетесь? Мне надоели ваши штучки!
— Я всё сделаю, — с трудом сказала она. — А сейчас оставьте меня, прошу вас…
В следующий приход Петрова Софья Максимилиановна действительно рассказала, что знала. А знала она немного. Красная от стыда, она говорила шёпотом, хотя в доме никого не было, прислуга была отпущена. Рассказ был сумбурным, невнятным. Поручику удалось извлечь из него совсем немного сведений, например, о том, что у Григория есть знакомый со странным именем Хроникер, что в последнее время к ним в дом зачастил какой-то матрос, которого зовут Иван («У него такой, знаете, необычный разрез глаз)… О младшем сыне Петре она вообще не имела сведений, так как он живёт теперь отдельно…
— Негусто, мадам, — сухо прокомментировал Петров, выслушав вдову. — Какой-то Хроникер, какой-то матрос Иван… Что это за сведения? Не так надо действовать. Дети должны сами вам рассказывать обо всём, делиться с вами своими мыслями, планами. Вы должны завоевать их абсолютное доверие, стать их, так сказать, духовником… И ещё. Очень плохо, что вы потеряли связь с вашим младшим сыном, вы обязаны навещать его, помогать, участвовать в его судьбе… Вы же мать!
Губы Софьи Максимилиановны задрожали.
— Я предательница, а не мать! Это всё вы, бессердечный человек, вы меня заставляете…
— Помилуй бог! — притворно изумился он. — Вы это делаете сами, давно и добровольно. Вспомните, как вы хвасталась тем, что ваши сыновья революционеры! Вы принимали в своем доме меня, их врага! И как принимали! — добавил он, цинично подмигнув. — К счастью, этого ваши дети не знают. Пока не знают!
Бедная вдова зарыдала и рухнула на колени; хватая белыми, холёными руками грязные сапоги жандарма.
— Пощадите! Умоляю вас!..
— Прекратите эту дурацкую мелодраму! Жду от вас более ценной информации, иначе наш договор потеряет силу. До свидания. До скорого свидания!
— Товарищи! — сказал Назаренко и неожиданно надолго замолчал. Все думали, что он собирается с мыслями, а у него вдруг перехватило горло. Повлажневшими глазами он обвёл участников подпольного собрания. Оно проходило там же, в доме токаря Ивана Максимовича Вахренькова, на самом краю Нахальной слободки. Все так же низко висящая лампа с зелёным абажуром окрашивала в нездоровый цвет лица сидящих вокруг стола, так же мерцал из угла белками вечнохмурый Иисус Христос…
Всё было, как полгода назад, когда Назаренко призывал руководителей марксистких кружков к объединению перед лицом надвигающейся революции. Не получилось объединения… Да и не могло получиться. Слишком уж разные, в большинстве случайные, люди были подняты на гребень революционной волны. Одни оказались болтунами и трусами, другие – прямыми предателями. Где они теперь? Кто где… Опасаясь расправы, бежал из-под стражи в Японию Шпур. Но напрасно он боялся: вряд ли ему грозило суровое наказание, ведь в конечном счёте он помог карателям. Ланковскому вон всего-навсего объявили выговор. Так же легко отделались деятели Союза союзов. Военврач Кудринский, адвокат Шишков и другие либералы сочли за благо убраться от греха подальше в сопредельные страны. Некоторые остались во Владивостоке, но отошли от борьбы и сидели дома тихими мышками…