Ну а эти, что сидят сейчас здесь, не сложили оружия и готовы продолжать борьбу. Их мало, и они по-прежнему придерживаются разных позиций, но зато это самые стойкие, самые преданные солдаты революции. И Назаренко тёплым, дружеским взглядом ещё раз обвёл соратников, задерживаясь на каждом. За год совместной работы они стали ему почти родными: Степан Починкин с умным, интеллигентным лицом; кряжистый, рыжеусый, с добрым толстогубым лицом солдат Пантелеймон Сибиряк, как и Степан, дезертировавший со службы; сутулый морщинистый молчун Иван Вахреньков; черноволосый, скуластый, внешне спокойный, но с глазами, выдающими темперамент, Пётр Воложанин; старинный друг-противник Александра Корнеевича слесарь Илья Силин…
— Товарищи! — повторил Назаренко взволнованно. — Братья! Нас, социал-демократов, здесь всего 12 человек. Это всё, что осталось после арестов и высылок… Об обстановке в городе говорить не буду – сами знаете. Положение наше тяжёлое: сходки и митинги запрещены, многим из нас пришлось перейти на нелегальное положение, средств у нас нет, типографии – тоже, на гектографе же много не наработаешь… Литературу хотя и получаем кой-какую из Японии, но большей частью эсеровскую да освобожденцев, нашей очень мало…
Он помолчал, словно раздумывая, перечислять ли дальше трудности, стоящие перед революционным подпольем Владивостока, но лишь вздохнул и добавил:
— Но работать надо, товарищи!
Он сделал жест, приглашающий высказываться, и сел. Подумал досадливо о себе: «Не то, не так сказал! Прямо поминальную речь закатил!»
Слова попросил Пётр Воложанин. Как всегда, прежде чем начать публично говорить, он смущённо порозовел на скулах.
— Нас всего 12, сказал Александр Корнеевич. Много это или мало? Мало для того, чтобы возглавить борьбу приморского пролетариата и войска, когда они начнут новую атаку па царизм. Но много для того, чтобы готовиться к этой борьбе, вовлекать в наши ряды новых бойцов из числа сознательных рабочих, а также армейских и флотских товарищей. Пусть сейчас сходки и митинги временно, — Пётр налёг на это слово, — Временно исключены, но мы можем и обязаны вести агитацию листовками, а возможно, есть смысл вернуться также к старой, испытанной форме работы – к кружкам. При этом основное внимание, по-моему, надо обратить на порт и депо, где много рабочих…
— А нашего брата-солдата забыл? — подал голос Сибиряк.
— Нет, не забыл. Наиболее революционные части гарнизона, как известно, выведены из крепости и расформированы. А среди войск, введённых во Владивосток, надо начинать всё сначала. В части, видимо, следует направить наших опытных товарищей Василия Чаплинского и Степана Починкина. Мне думается также, что надо создать комитет нижних чинов…
— Уже был такой! — скривился Починкин.
— Был, да весь вышел! — добавил кто-то.
— Я имею в виду не болтунов и шкурников типа Шпура, — нетерпеливо отмахнулся Пётр. — А нелегальный временный комитет солдатских и матросских депутатов, который будет стоять на позициях социал-демократов и к которому в свое время перейдёт вся власть в дальневосточной армии!..
Назаренко слушал Петра и по-отцовски радовался за парня: не по дням, а по часам растет хлопец! Вон какие зрелые мысли излагает, настоящий большевик! Да и квалифицированным рабочим стал за короткое время. Александр Корнеевич улыбнулся, вспомнив прошлогодний разговор с Воложаниным о совместимости понятий рабочий и революционер.
И одновременно Назаренко злился на себя: как неправильно он сегодня выступил, его речь была прямо-таки панической. Что это он? Начал сдавать? Усталость, болезнь или растерянность при виде разгула реакции?
Задумавшись, он пропустил начало выступления Ильи Силина. Тот носил кличку Дед, до недавнего времени работал в мастерских военного порта, но не походил ни на деда, ни на рабочего: на вид ему было не более сорока, а внешностью и одеждой напоминал, скорее, конторщика или приказчика. Был он кудряв, с намечающейся плешью, брит, несколько полноват. Назаренко знал Силина с 1900 года. Это умный, грамотный, многого добившийся самообразованием рабочий, социал-демократ со стажем, но упорно, до фанатичности держащийся линии меньшевиков. К чести его надо сказать, что в отличие от некоторых владивостокских меньшевиков Дед не убоялся контрреволюционного террора, перешёл на нелегальное положение и продолжал свою деятельность рабочего пропагандиста.